alexpashkov (alexpashkov) wrote,
alexpashkov
alexpashkov

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть четвертая)

Глава седьмая


Часть первая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja/)

Часть вторая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-prodolzhenie/)

Часть третья (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-tretja/)

– Вибрирующий человек, Горбачев! – продолжал Петраков, глотая рыжики. – У себя на Ставрополье что он сделал для страны… вы… вы не знаете?

– Ничем не отмечен, – мрачно сказал Чуприянов.

– Вот смотрите, – оживился Николай Яковлевич, аккуратно подцепив на вилку моченое яблоко, – Сталин построил страну под ВПК. Не ВПК под страну, не наоборот, хочу заметить… если бы! если бы, дорогой мой Иван Михайлович! Кругом враги. Проклятое ленинское учение: социализм окружен врагами. Армия и еще раз армия! Крестьяне, их хлеб, их коровники, их трактора так же важны, как танки, согласны со мной? Что было в воздухе 22 июня 41-го?

– Катастрофа… что!

– Нет, Иван Михайлович! Нет, дорогой мой директор! 22 июня господин Геринг потерял в воздухе четыреста своих «соколов». Чуприянов поднял голову:

– Как? Как четыреста?

– В воздушных боях. Прежде всего – Западный округ. Какой подъем был, да? Вы… вы согласны со мной?! Личная преданность общему делу.

– Первый раз слышу, ей-богу… четыреста! – бормотал Чуприянов.

– Четыреста… – Больше такого не было. За всю войну. Только – в первый день. Но именно потому, что все силы страны Сталин бросил на оборонку, у нас не оказалось нормальных тракторов или грузовых машин. Зато были «катюши» и Т-34. А первый пуск ракеты Королёв произвел с подводной лодки. Потом Макеев подрос, Виктор Петрович, – мы с ним очень дружили… А тут вдруг – 88-й, здрасьте вам, как говорится! Кооперация.

– Развал? Предтеча?

– Развал. И 88-й, Иван Михайлович, теперь-то ясно, был так же страшен для страны, как 41-й. Чуприянов насупился:

– Директора, значит, виноваты?

– А кто же, Иван Михайлович? – легко, с улыбкой, откликнулся Петраков.

– Кто же… еще?! В окне промелькнула крылатая тень. Почему там, где уха, тут же появляются вороны? Они что, рыбу едят, что ли? Похоже, едят. Все едят, по клюву видно!

– Я когда узнал про кооперативы… про эти… – мрачно сказал Чуприянов, опять потянувшись за «клюковкой». – Все думал, провокация какая…

– Луна для волков – уже солнце! – поддержал его Петраков. – Кому пальцы отгрызут, кому голову!

Как все-таки интересно с ним, с этим академиком! Если человеку очень интересно с другим человеком, это настоящий отдых.

Петраков поднял рюмку с «клюковкой»:

– Госкомстат подсчитал: неудовлетворенный спрос на промышленные товары оценивается в Советском Союзе в 32 миллиарда рублей. А в сфере услуг, которые предоставляет государство, еще 15 миллиардов. И Рыжков (а у него вся голова была забита цифрами) ставит задачу: с помощью разветвленной сети кооперации… – разветвленной, Иван Михайлович, прошу заметить! – сократить эти самые миллиарды в рекордно короткие сроки.

Кто-то из помощников ему тут же подсунул цитату из Ленина – кооперация, мол, «сплошь да рядом совпадает с социализмом»… ну или что-то там… в этом духе!

Они опять выпили. Ах, что за рыжики у Ивана Михайловича… Эти мерзавцы сами в рот прыгают, как у Гоголя прыгали галушки – в огромную пасть пана Пацюка…

– Говорят, что Луначарский, если злился, – сказал Чуприянов, грубо, по-крестьянски, вытирая ладонью рот, – всегда кричал: «Дайте мне полчаса, и я найду вам такую цитату из Владимира Ильича, что оправдаю все на свете!»

Николай Яковлевич засмеялся:

– Ленин у них – как футбольный мяч, вы… вы понимаете меня? Те, кто был рядом, как Троцкий, как Сталин, играли «в Ленина», как в мяч: то в те ворота погнали, то в эти… Вокруг лидера (и это, кстати, особенность России) всегда находятся люди, для которых он – как футбольный мяч. Рыжков – верный ленинец. Для него цитата из Ленина важнее здравого смысла. Он и в гробу будет ленинцем.

– На хрена?.. – не понимал Чуприянов. – Все эти ленины, сука, только жить мешают…

– Сроднился. Рыжкову невдомек, что Владимир Ильич, ни черта не смысливший в экономике, в кооперативах, да и в нэпе, просто запутался. Кооперативы тогда были другие, прямо скажем. А у Николая Ивановича?

– А у Николая Ивановича кооператив – как еще один цех. Прямо на заводе. Не отходя от кассы. – Так в этом и смысл! Кооператив – частный, а ресурсы, чтоб он поднялся, в подарок. От государства!

Чуприянов насторожился. Даже рюмку от себя отодвинул.

– А вот это я не прочухал.

– В подарок! – подтвердил Петраков. – Любые ресурсы?

– Хоть нефть, хоть золото.

– Вот правда: не знал…

– Еще лучше – алюминий, который ценится, не мне вам говорить, больше чем золото…

Петраков внимательно наблюдал за Чуприяновым. Он был уверен, что этому директору от него что-то нужно, что там, в Москве, у Ивана Михайловича есть какие-то вопросы или проблемы, которые он не может решить. И Петраков пригодится ему как «толкач». Кто же поверит, черт возьми, что этот роскошный стол действительно накрыт от чистого сердца.

Как все-таки с ним интересно, с этим академиком… Если человеку интересно с другим человеком, это уже не беседа, это – настоящий отдых!

– Второй вопрос: кто их возглавил?

– Кооперативы? Жены и дети директоров заводов.

– Вот! – удовлетворенно произнес Петраков. – А еще – родственники секретарей обкомов и облисполкомов. Плюс – ближайшая родня сотрудников КГБ на местах, палачей с золотым сердцем, верных учеников Феликса Эдмундовича, которого Берия, между прочим, считал душевнобольным человеком.

– Они всегда – самые шустрые… – мрачно заметил Чуприянов.

– Живут по принципу: что в этой ситуации (у них любая ситуация – это ситуация) для меня самое выгодное? Чуприянов схватил «клюковку», грубо плеснул ее в рюмки и вдруг громко сказал:

– А вот Катюха моя смирно дома сидела. У окошка томилась, женихов ждала… потому как все мы здесь недотепы…

Он злился, это же видно. Его короткие, тонкие губы кривились, а на сердце налетал гневный холодок.

– Такой стол приготовить! – Николай Яковлевич повернулся к Катюше. – Спасибо, милая!

– Рыбу неси, – мрачно приказал Чуприянов.

– Рано, па… Я ж только минута, как куль сунула…

От печи шел жар. Ковров на полу не было, это не по-сибирски, но вокруг стола были разбросаны холсты из домотканого льна. На косящатых окошках, умело раскрашенных узорным морозцем, болтались белые занавески. Стены в избе сосновые, гладкие, но кое-где повылезала смола.

Только сейчас Николай Яковлевич заметил, что в красном углу, под сводами, незаметно, будто спрятавшись, горит лампада. А над лампадой – темный, в трещинках, лик Христа. Древнего-древнего письма, кажется – суздальского… Чуприянов перехватил его взгляд:

– Катюха балуется, – объяснил он. – Верует…

– Это замечательно, – сказал Петраков. Выпили молча, без тоста. Если разговор – серьезный, то зачем они нужны, эти тосты, трата времени, только и всего, а отвлекаться так не хочется!

– А вот мой приятель в Нижнем, – продолжал Петраков, – директор крупного машзавода, выдвинул на кооператив, Иван Михайлович, родную жену. Учителя словесности. На «волну» поставил, так сказать…

– А велика «волна-то»? – спросил, усмехаясь, Чуприянов. Он мрачно копался вилкой в своей тарелке и почти ничего не ел.

– Газовые установки.

– А она в них чего-то смыслит?

– Нет, но они – оба – смыслят в деньгах.

Петраков немного увлекся. Забыл, что в гостях, вот и увлекся. Он всегда, в любой аудитории – это привычка – говорил только то, что думал. И никто его за это особенно не корил, даже парторг их института, хотя парторг – вреднейший тип, из бывших «особистов».

На самом деле русские люди очень любят, когда им режут – в глаза – правду-матку. Россия до того сложная страна и столько она всего перевидала, что правды здесь никто не боится. (Если только начальники, в основном – среднего звена.) Больше всех, наверное, правды в России боится Госкомстат: он же отвечает перед Кремлем за все цифры сразу…

Чуприянов вдруг резко вскочил, отбросив стул ногой:

– Частник лучше, чем я? А это, бл…, не кремлевский бред?! Он дурак, ваш Рыжков? Или негодяй?!

Стул отлетел к печке, но Катюша тут же его подхватила и молча поставила обратно.

– Дурак, – согласился Петраков. – А каждый дурак – чутьчуть негодяй, я не спорю. Жизнь не так проста, как она кажется, Иван Михайлович, она еще проще, но логика Рыжкова – а я говорил с ним на эти темы – примерно такая: если петух объявил зарю, значит, куры тут же завалят всех яйцами…

– Нет, подождите! – завелся Чуприянов. – Выходит, я пропустил самое главное: все ресурсы – в подарок? Золото? Рубины? Изумруды?!

– Конечно, конечно, – подтвердил Петраков. – Не стесняйся, частник! Бери все, что у нас есть. Разумеется, бесплатно. Любые богатства. Любые… Иван Михайлович!

– Бл…

– Ведь как считалось? Кооператив создает новые рабочие места. Вот же какое было у них объяснение. Ну и итог… этого объяснения. Раньше в казну шли доходы. А сейчас пойдут только налоги. Михаил Сергеевич – как недоизверженный вулкан; на него, черт возьми, вдруг накатил рыночный мистицизм. «Живой уголок» (кооперативы!) среди старых советских железок. Но Рыжкову говорят: теперь, Николай Иванович, у нас появятся новые кадры.

– Кто говорит? – рявкнул Чуприянов.

– «Свои», кто ж еще? – удивился Николай Яковлевич. – Рашников, Магнитка, Лисин в Липецке… они ж, как белки, взметнулись! Новое время пришло. Время болтовни и идиотов. Национальный доход 12-й пятилетки, Иван Михайлович, 11,6% – я по памяти говорю… Промышленность подросла еще на 13,3%: Рыжков все-таки был неплохим организатором. Ну и – добавим – объем капитального строительства рванул сразу на треть. Ничего цифры? Всегда бы так, верно? Но Горбачева (под влиянием Раисы Максимовны, конечно) сейчас страстно тянет к либералам. Ему хочется найти что-то новое. Но Горбачев – не образован. Застрял в своей партии. Поэтому он… Дон Кихот наш… лезет вперед. Даешь рай на землю немедленно! Тут-то они и подскочили к Горбачеву: Аганбегян, Лёня Абалкин, ставший первым заместителем Рыжкова, Коля Шмелев со своими… рассказами в «Огоньке», он же еще и писатель… – записные московские трепачи. А Михаил Сергеевич все время чего-то хочет: то «ускорение», то «перестройка», то…

– …ускорение перестройки!

– Вот Рыжков и сломался, – подвел черту Петраков. – Заболтали его, одним словом…

Чуприянов взял стопку и закинул «клюковку» в рот. Даже Петракову не предложил – так разозлился. Комбинат у него стратегический, с гособоронзаказом, поэтому реформы его пока не коснулись. Магнитка – тоже оборонка, естественно, но гендиректор Рашников, как царевич Гвидон в сказочной бочке, поднапрягся, распрямил плечи и грабанул Магнитогорский металлургический комбинат в свои сильные собственные руки. Кто-то же должен быть в России миллиардером! Кто, если не он, Рашников – легендарный директор?

Вошла Катюша, принесла горячую, с дымком, картошечку, густо посыпанную какой-то травкой.

– Я на закуску картошку всегда подаю, – объяснил Чуприянов. – Чтоб не забывать, значит, кто мы такие и откуда!

Петраков подумал, что Катюша, наверное, стояла в кухне за дверью, поджидала, когда отец придет в себя и можно будет войти. Доставалось ей, видно, под горячую руку, директора-то эти как заведутся – кого угодно сожрут заживо, да хоть бы и родную дочь…

– Выпьем, Иван Михайлович? – предложил Петраков. – Озаримся, так сказать?! – Ну а что нам еще остается?.. – вяло откликнулся Чуприянов.

Он вернулся за стол.

– Приходит тут один ко мне. Либерал, наверное. Из Москвы прислали. Эффективный менеджер. Мы ведь под государством пока, но Гайдар – уже торопится, комбинат с прибылью, вот он и подсылает к нам… эффективных менеджеров. Первый вопрос у него… знаете, какой?

– Какой? – улыбался Петраков.

– А что у вас можно продать? В руках анкету держит. Это по-старому – анкета. У них – «резюме». Спрашиваю: скажи, соотечественник, если директор прикажет тебе поменять в светильнике лампочку. Ты в «резюме» как об этом напишешь?

Петраков поднял рюмку:

– «Единолично управлял успешным обновлением и развертыванием новой системы освещения окружающей среды с нулевым перерасходом средств и нулевым числом инцидентов в сфере безопасности»!

– Во-во, – кивнул Иван Михайлович, и они со смехом чокнулись.

– И пирожки попробуйте, – попросила Катюша.

– С удовольствием, милая, – разулыбался Петраков, – не хочу огорчать вас отказом!

– Ты тоже, па! Чуприянов укоризненно посмотрел на дочь.

– Уху волоки, – приказал он.

Катюша бросилась во двор.

Какие еще пироги… от них быстро живот развернет, а он у Чуприянова и так будто футбольный мяч!

– Может, помочь? – встрепенулся Петраков. – С ухой-то?

– Справится, – отмахнулся Иван Михайлович. – Деревенская, чай!..

Если со стороны, то Николай Яковлевич был похож, конечно, на учителя средней школы: он все время поправлял очки, сползавшие на нос, и растерянно, как школьник, озирался по сторонам. Господь наградил его многими недостатками, но прежде всего – обжорством. Одной только «клюковки» Петраков мог выпить целую бочку. Он плохо следил за собой. На самом деле совсем не следил, да и одевался он – всегда – на скорую руку: дешевая клетчатая рубашка с мятым воротником (на нем, как удавка, висел галстук), костюм из серии «прощай, молодость!» и ботинки, как кувалды. Они все немножко странные, эти ученые, как бы не от мира сего, ученые (и еще – писатели) всегда очень плохо одеты…

Люди пьют «клюковку» и говорят об экономике – это ли не извращение?

– Все-таки я не п-понимаю, – завелся Чуприянов, сильно уже опьяневший. – Это что ж: в Москве, в са-а-амой Москве… – говорил он, кого-то передразнивая, – не нашлось, выходит, ни одного человека, кто вогнал бы ему ума в задние ворота?

– Рыжкову, Иван Михайлович? – уточнил Петраков. – А я так скажу: был бы жив Косыгин, он бы, конечно, отправил Рыжкова обратно на «Уралмаш». Косыгин ведь часто приглашал к себе Академию наук. Советовался, боялся ошибиться. Семь раз отмерит и только потом – отрежет. Жесткий был мужик… ой какой жесткий… С Брежневым, помню, поссорился прямо на наших глазах.

– А правда, люди брешут, что из-за футбола сцепились?

– Из-за хоккея. Вы когда-нибудь видели, как ссорятся заики?

– Кто-о?..

– Заики. Как они орут друг на друга? Это было примерно то же самое. В Политбюро – три главных болельщика. Брежнев, Гречко и Подгорный. Все они – за ЦСКА. А тут вдруг, прямо на заседании, они поспорили у кого лучше бросок: у Фирсова или Харламова?

Заложив руки за голову, Чуприянов мечтательно откинулся на спинку стула.

– Фирсов, конечно! Щелчок!

– И так они заспорили, – усмехался Николай Яковлевич, – что у них до мата дошло. Вот только за грудки не хватали друг друга! Ну и Косыгин не выдержал, конечно! Мы, говорит, обсуждаем здесь вопросы государственной важности. А вы чушь несете! Сказал, сложил бумаги и ушел. Теперь смотрите… – Петраков подцепил на вилку моченое яблоко, но с вилки есть его неудобно, а тарелка – уже полна. Яблоко с кулак, если не больше. И переливается под люстрой, как на солнце… – Петраков замешкался, потом взял яблоко в руки и вцепился в него зубами. – Я ж вот… говорю: Рыжков мыслил только цифрами. В 85-м война в Афганистане стоила Советскому Союзу 2,6 миллиарда рублей. По году!

– Это… – наморщил лоб Иван Михайлович…

– 7,2 миллиона рублей в день, – подсказал Петраков. – В 87-м – уже 7,2 миллиарда. Это 14,7 миллиона в день. И Рыжков резко выступает против Афганистана. Я сидел рядом с ним, когда он… – он, а не Горбачев! – заявил Кармалю, что Советский Союз начинает вывод войск. Рядом с Рыжковым, плечо в плечо, сидел, как помню, Александр Николаевич Яковлев. Хоть бы он слово сказал в поддержку Рыжкова! А ведь сейчас – либерал…

Иван Михайлович опять потянулся за «клюковкой».

– Сука, – выругался он. – Все они суки…

– Рыжков как думал? – продолжал Николай Яковлевич. – Мясо со спекулянтов уже содрано, ведь ОБХСС работал неплохо. Где он тогда найдет в СССР частников? На кооперативы. Настоящих рыночников? Рыжков неплохо разбирался в организации производства. В советской системе ценностей организацию производства часто путали с экономикой, – вы… вы согласны со мной? Помните, съезд народных депутатов, и провинциальный стряпчий Собчак, юрист-консультант по бракоразводным процессам, на трибуне? У микрофонов? В своем знаменитом клетчатом пиджаке? Кооператив «АНТ». Восемь списанных танков, специально «застрявших» в грузовом порту Новороссийска?

– Не помню… – пробурчал Чуприянов, не поднимая головы.

Петраков долго и безуспешно пытался подцепить на вилку кусочек картошки и два рыжика сразу, но у него то рыжик спрыгивал, то картошка ломалась. Чуприянов хотел было протянуть ему столовую ложку, но Петраков вдруг крякнул и с наслаждением отправил картошку и рыжики в рот: у него получилось.

Николай Яковлевич плющился от блаженства – рыжики летели в него один за другим, Катюша не успевала менять тарелки, а в погребе их, наверное, была целая бочка…

– «АНТ», Иван Михайлович, тайно откидывал старые танки в третьи страны, прежде всего – в Африку. Во главе «АНТа» – отставной полковник КГБ из Шестого сектора… Ряшенцев, по-моему, но я могу перепутать фамилию…

Через год этот Ряшенцев загнется в Лос-Анджелесе от непонятного яда. На руках моего дорогого друга, профессора медицины Володи Зельмана.

– Траванули, выходит?

– Кто-то приехал из Москвы. Они встретились и поужинали. Все – нет больше Ряшенцева.

– «Клюковки», Николай Як-о-о-влевич?

– Пожалуйста, пожалуйста. Всегда готов!

Катюша притащила ведро с ухой и хозяйничала на кухне. С позавчерашнего дня у нее в холодильнике оставался полусъеденный пирог с крольчатиной. Катюша так раздухарилась сейчас, что достала пирог, аккуратно порезала его на большие, по рту, куски и незаметно поставила на край стола.

– Рыжики – не закуска, а заедка, – объяснил Чуприянов.

– Пьем!

Прозвучало как приказ.

– Потом умер Саша Каверзнев. В Боткинской больнице, в Москве, у бабы Нади Полтораниной, жены Миши Полторанина.

– Кто такой? – Журналист. Он был в Кабуле по заданию Андропова. Шла информация, что в гробах, «груз-200», генералы переправляют наркотики.

– Убили?

– Убили, конечно. Потом был Щекочихин. Дело «Гранд» и «Трех китов». Под крышей КГБ, Заостровцева, некто Зуев завозил в Россию итальянскую мебель. Воровским образом.

– Большие деньги?

– Гигантские.

– Восемь списанных танков – тоже гигантские.

– Это другое, Иван Михайлович! Это – контора. Комитет наглядно продемонстрировал: кооператоры грабят страну. Но кто слушал тогда КГБ и Крючкова, хотя их труд, конечно, не пропал даром.

– Послушайте, – Чуприянов нервно мял лоб руками, – Китай при Дэн Сяопине только через кооперативы и вылез из задницы.

– Швейные машинки, – кивнул Петраков, – это так. Раскидали их по деревням и быстро получили товар. Но без права гнать этот товар за рубеж. И там, за рубежом, оставлять всю валютную выручку. Офшоры-то при Рыжкове появились! Я ж говорю: с появлением кооперативов, частником, по сути, становится теперь сам завод. У того же Рашникова, у того же Лисина, Иван Михайлович, тут же появились собственные фирмы-филиалы. По всему миру. У Рашникова – аж в Анголе! Вот и вся разница с Китаем. При Дэн Сяопине кооперативы создавали конкуренцию исключительно в собственной стране. А Рыжков подмахнул аж двадцать актов, отменяющих монополию государства на внешнеэкономическую деятельность. За неделю!.. Рыжков принимает те решения, которые почти полностью уничтожили нашу главную промышленность… – Петраков сам налил себе «клюковку», потому что Чуприянов сидел перед ним, как вкопанный.

– И единую, – продолжал он, – финансовую систему страны. Вслед за кооперативами тут же появились первые частные банки. К концу 88-го нефтепродукты и хлопок, цемент и рыба, металл и древесина, минеральные удобрения Ольшанского и кожа… то есть все, Иван Михайлович, что Совмин и Госплан выделяли для насыщения Советского Союза, все…

– …прет теперь за рубеж.

– Эшелонами! Январь 89-го… – какая скорость, да? – записка Власова, Шенина и Бакланова. Я ее помню почти наизусть: «Обеспеченность сырьем, материалами в автомобильной и легкой промышленности Советского Союза составляет не более 25%. Строителям на жилье и объекты соцкультбыта приходится лишь 30% ресурсов. Многие предприятия, по словам министров, тт. Паничева, Пугина и других, вот-вот встанут…»

Так где же ресурсы? Куда вдруг делись?

– Через кооперативы ушли за рубеж…

– И обрушился, разом, весь внутренний рынок страны. Оказывается, самый эффективный способ заработать – это сейчас обналичка. Не реальный сектор, а обналичка. И что делает Совмин? Рыжков? Докладываю, дорогой мой директор: из закромов Родины – опять закрома! – Рыжков быстренько выделяет…

– Золото?..

– …А потом и платину на закупку продовольствия.

– Бл…

– В Канаде и в Австралии. Наши собственные продукты (мясо, рыба, хлеб) повсеместно оформляются сейчас как «забугорные».

– Как? – сдавленно ахнул Чуприянов.

На него было больно смотреть.

– Очень просто, – развел руками Николай Яковлевич. – С потрясающим нахальством. Наши суда загружаются в Таллине и Риге, огибают Европу и приходят, дорогой Иван Михайлович, в город «каштанов и куплетистов», в нашу любимую Одессу, где русская пшеничка – по документам – уже импортная.

– Канадская, – промычал Чуприянов, тяжело обхватив руками голову.

– И цена соответствующая, Иван Михайлович. 120–140 долларов за тонну.

– Бл…!

– Цена на хлеб поднялась в восемь раз.

– Я помню, помню…

– Рыжков обескуражен, у Рыжкова инфаркт, Горбачев молчит.

– Вибрирует?

– Да нет, доигрался. Просто молчит. А чиновники понимают: в Советском Союзе можно снова бесстрашно насрать на свой народ, заработать на этом, и никому… уже… ничего не будет… Фитилек свалился в растопленный воск, и огарок погас.

– А челнок скушали? – спросил вдруг Иван Михайлович, все так же не поднимая головы.

– Челнок? – удивился Петраков. – Ну, пирог… в смысле.

– А он с чем?..

– С крольчатиной, кажется, да, Катюха?

Она не ответила, не успела, а Петраков вдруг сказал:

– Рыжков будто готовился, Иван Михайлович, к ослепительной сегодняшней приватизации. К появлению Гайдара. Тихо-тихо предприятия Советского Союза освобождаются от всех важнейших обязательств перед государством. Я подсчитал, – горячился Петраков и его тихий обычно голос становился сейчас все громче и громче, – за первые четыре недели кооперативы регистрируются на 740 заводах Советского Союза, включая «Уралмаш», «Ижорсталь» и другие гиганты, а «Уралмаш», как мы помним, родина Рыжкова!

Так кто же стоял у него за спиной? Кто его вел? И не боялся ограбить страну? На таком уровне таких ошибок не бывает. Какие силы? Смену Горбачеву готовили? А потом, когда Рыжкова разбил инфаркт, подтащили другого человека – Ельцина? Я прав или не прав? Кто скажет, а? Вот это бы все, дорогой мой Иван Михайлович, мне бы понять!

– Катюха, а рыба где? – вдруг очнулся Чуприянов.

– Принаряди… скатерть… Он так и сидел за столом, не поднимая головы. Катя принесла уху, но Иван Михайлович не шелохнулся: не до ухи сейчас, не до линя и хариуса. Он даже пожалел, что затеял весь этот разговор, хотя поговорить ему очень хотелось.

Глава восьмая

Колокола крепились «коромыслом»: толстые черные веревки, больше похожие на корабельные канаты, свисали аж до самой земли. Со стороны это было уродливо, но ведь монастыри, их старые черно-облезлые стены должны врастать в холмы, в землю; здесь, в русских монастырях, свои собственные древние представления о красоте.

Колокола! Какой звон! А с земли их почти не видно… Отчего же вдруг они проснулись сейчас, эти медные сердца, отчего так заволновались и так закружились?.. Только в храмах Россия остается Россией. За твердыней стен, здесь, в монастырях, настоящая жизнь! Россия – идейная страна, россы – язычники, а язычники по-детски верят в любые сказки. Великий Бахтин не сомневался, что в годы Второй мировой солдаты и офицеры, бросавшиеся в бой «за Родину, за Сталина», в глубине души верили, что их смерть в бою будет как-то особенно встречена на небесах.

Не надо искать святую Русь, она – здесь, на переверстке, вокруг нас, каждого из нас, надо просто жить в ней… – разве не так?

«Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое сознание о Себе. Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к Нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает тьму…» Колокола в монастырях… они ведь, как дети. И так же плачут, как дети, жалуются и играют сами с собой… В колокола нельзя бить кое-как, звон не получится. Если дергать их язык кое-как, звон будет нестройный, глухой, словно надсада какая на сердце у человека…

Под такой звон люди ни за что не сойдутся. Испугаются скорее, хоть и не набатный колокол: может, случилось что? Поэтому как же без «коромысла»? Без подстраховки? Монахи звонили в колокола только ногами. «Коромысло» – это как стремена, они только чуть-чуть пошире; в таких «стременах» нога прочнее сидит. А главное, петля; если нога выскользнет из веревки, быть беде. Здесь – высоко, очень высоко, не дай Бог свалиться на землю, спину сломаешь в два счета! Это только со стороны так кажется: дурачатся молодые монахи, летают на веревках туда-сюда, туда-сюда!.. Но опытный человек сразу отметит: вручную колокола раскачать невозможно, поработали, потрудились над ними старые мастера, это же не медь – нет, это броня!

Монастырь – это симфония, к которой надо – всегда – найти какие-то слова. Есть поверье: колокольный звон отгоняет от людей чуму и малярию. Бегут они от колоколов, от их величия, эти болезни, как бежал черт от ладана! А у луны по ночам такой свет, будто это дорога к Его Престолу.

Ночь, звезды и лунный свет… – как живая лестница в небо, в величайшую бесконечность, золотая долина среди облаков…

Псковские земли, Псково-Печерский монастырь. Над черными, сквозными воротами теплится неугасимая лампада. Перед красивым благородным ликом. Великое богомолье русской земли…

С годами этот монастырь становился только прочнее и прочнее. По нашествию шведов, так и не сумевших, после кровавой, безжалостной осады схватить монастырь в свои руки, его стены были расширены и укреплены сваями. На всех углах появились бойницы для подошвенного боя. И башенки. Смотрят сейчас широко, во все стороны света, если где какой супостат нарисуется, монастырь тут же затворит ворота и примет бой: здесь – Бог, за Бога в огонь кинуться – подвиг.

Бессмертие, между прочим, надо заслужить…

Чудо! В пещерах Псково-Печерского монастыря, там, где открытое кладбище, нет тления. Смерть здесь – она другая, смерть здесь похожа на жизнь. В этих гробах – четырнадцать тысяч монахов, но гробы не ложатся в землю, а просто ставятся – один на другой.

Упокоенные в самом деле лежат в этих гробах как живые, будто положили их только вчера. Когда в обитель приехал Ельцин, его тут же повели в пещеры. Президент обомлел: гробы стоят в обычных нишах, их можно потрогать рукой. И никаких признаков… запаха, например… распада тканей. Люди мертвы и – не мертвы, они лежат в гробах как живые!

– Это – чудо Божие… – объяснил главе государства его экскурсовод архимандрит Нафанаил.

– Не по-о-нял… – Ельцин широко раскрыл глаза.

– Так уж Господь устроил… – ответил отец Нафанаил. Пещера – как гениальная каменная симфония. Жизнь побеждает смерть уже после жизни!

Улучив момент, Ельцин все-таки нагнулся к отцу Нафанаилу: – Батюшка, вы уж мне-то… как Президенту, понимашь… скажите: чем вы их… мажете?.. Покойников?!

Борис Николаевич был абсолютно уверен, что монахи ежедневно смазывают четырнадцать тысяч гробов таинственными благовониями. Архимандрит Нафанаил остановился. Он смотрел на Ельцина, как на ребенка:

– Скажите, Борис Николаевич, среди вашего окружения есть те, от кого дурно пахнет?

– Конечно, нет… – опешил Ельцин.

– Неужели вы думаете, кто-то может дурно пахнуть в окружении Царя Небесного?..

Ельцин кивнул головой. Ответ понравился. …Послушание бригадира, отца Алексия – звонарь. Архимандрит Гавриил, грозный наместник Псково-Печерского монастыря, давным-давно, еще на Пасху, приказал отцу Алексию подобрать себе двух учеников-послушников. Отец Алексий хоть и страшился отца-наместника, но надеялся вымолить у Бога отсрочку и наставление архимандрита исполнять не спешил. Вот если бы отец Гавриил сам указал на кого-то из монахов… Тут же особые парни нужны, с сердцем. Ну и с руками, конечно, как у кузнеца…

«Чудо – это место, где мир горний соприкасается с нашим миром – дольним… – напоминал Иаков кому-то из своих учеников. – Ты говоришь, что веришь? Так ведь и бесы веруют и трепещут!.. Но знаешь ли ты, неосновательный ты человек, что без дела и вера мертва?..»

Да, со стороны-то это веселье, конечно: летает туда-сюда человек в рясе, как маятник при часах. Одну веревку выпускает, другую хватает… какая же сноровка у отца Алексия и какие руки.

С послушниками, слава Богу, тоже везет! Хорошие ребята, хотя у многих пока слабое произволение. Не понимают, что служение Богу – это и есть служение России, ведь все мы, наша страна, это Его детище…

Каждый день в монастыре возносится молитва за русский народ:

«Великий Боже! Ты, Кто сотворил небо и землю со всяким дыханием, умилосердись над русским народом и дай ему познать, на что Ты его сотворил!

Спаситель мира, Иисусе Христе, Ты отверз очи слепорожденному – открой глаза и нашему русскому народу, дабы он познал волю Твою святую, отрекся от всего дурного и стал народом богобоязненным, разумным, трезвым, трудолюбивым и честным!

Душе Святый, Утешитель, Ты, Кто в пятидесятый день сошел на апостолов, прииди и вселись в нас! Согрей святою ревностию сердца духовных пастырей наших и всего народа, дабы свет Божественного учения разлился по земле Русской, а с ним низошли бы на нее все блага земные и небесные, аминь…»

…Разлетается, разносится над лесом, над холмами непрестанный перезвон. Да это уже и не колокол вовсе, это и правда набат. Граница – рядом, всего в десяти километрах, славно ухоженные (как живые акварели) эстонские земли.

Монастыри в России всегда строились как крепости. От Соловков и Валаама до Черного моря, от сибирских границ до матушки-Москвы.

Супостат всегда шел только к столице. Вот где общая вражья ошибка: голову легче сносить с уже мертвого тела!

Москва всегда жила землями вокруг, Москва хлеб не растит. Патриарха всея Руси Пимена спросили: о чем он, Предстоятель Русской Православной Церкви, мечтает сейчас больше всего?

– Быть сторожем на нижних воротах Псково-Печерской обители… – не задумываясь, ответил Святейший.

А он действительно слетает с небес, этот звон! Небо здесь, на севере, очень тяжелое, как ратное поле после битвы. В России есть люди (и не глупцы, между прочим), которые убеждены: России давно уже нет, была и исчезла… как Атлантида когда-то. А они, эти русские, все «Русь, Русь, Русь…» Лет на сто отстали от Европы и Америки, если не навсегда, и все равно ничего не видят, кроме своих храмов…

В любом споре всегда виноват тот, кто умнее. Зачем спорить, если спорщик – глупец? Но разве не они, наши предки, понуждают нас сегодня к решению тех задач, которые в прошлые века были им не по плечу? А чтобы небо вокруг было теплее, чтоб солнца на небе было больше, монастырь подставляет под солнечные лучи свои купола! Притягивает к себе солнце: с нами Бог, ибо мы с Богом!

Бог нужен нам, но ведь и мы, каждый из нас, нужны Богу!

…Главный праздник Псково-Печерского монастыря – Успение Пресвятой Богородицы. На Успение всегда ярко светит солнце; под дружное пение тропарей монахи идут попарно, чередой и чинно, с любовью раздают прихожанам пряники с оттиснутыми ликами угодников. Колокола в это утро тоже какие-то особенные, праздник-то великий, божественный: переход Пресвятой Богородицы из жизни земной в жизнь вечную…

Когда-то, в старые годы, икону Пресвятой Богородицы представляли – в крестном ходе – всей губернии. Сейчас – другое время, сейчас она только раз в год покидает храм и торжественно проплывает над головами людей. Ивановская площадь не может вместить всех прихожан, но икона проходит так высоко, что лик Богородицы виден отовсюду, из любого уголочка…

Псковские холмы и просторы помнят многих богатырей, честью для себя считавших умереть за Россию. Где-то здесь, совсем рядом, насмерть бился Александр Невский. Эти холмы, эти поля, эти озера, скованные льдом, помнят многих богатырей; это земли русского эпоса, мир поэтических былин и воинских подвигов.

Так ведь и сельцо Михайловское, между прочим, здесь же, совсем рядом, всего в сорока верстах от Печор…

Господь приходит здесь… – коммунистическое начальство, даже люди с большим кровавым опытом, чекисты, остерегались монастыря. Грех рождает грех. Зимой 40-го, сразу после присоединения Эстонии, милиционеры влетели сюда, в монастырский двор, на мотоциклах. И почему-то (привычка у них, что ли?) сразу стали палить в воздух из револьверов.

Три выстрела – и три осечки. Их начальник, рябой парень двухметрового роста, вгоняет в ствол новый патрон.

Выстрел. И опять осечка…

– Напрасно… – прошептал кто-то из монахов. – Пули-то у нас не летят… Милиционеры на мотоциклах смотрелись как гуманоиды… – впрочем, никто тогда не знал таких слов.

Не сговариваясь, они развернулись к воротам. Пули здесь не летят…

Продолжение следует…

Источник: https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-chetvertaja/



Подписывайтесь на «КарауловLIFE» в социальных сетях!

Вконтакте

Facebook

Twitter

Instagram

Telegram

Одноклассники

YouTube

LiveJournal

Яндекс.Дзен

Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo alexpashkov april 3, 2020 10:00 13
Buy for 10 tokens
В наиболее пострадавшей от эпидемии Ломбардии, где сейчас работают медики-добровольцы, российские специалисты выявили несколько необычных случаев смерти от COVID-19. Только за одни сутки в пансионате города Громо несколько пациентов с бессимптомным течением заболевания просто умерли во сне. За…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments