alexpashkov (alexpashkov) wrote,
alexpashkov
alexpashkov

Categories:

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать четвертая)

Глава сорок восьмая


Часть первая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja/) Часть пятая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-pjataja/) Часть девятая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-devjataja-chast/) Часть тринадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-trinadcataja/)

Часть вторая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-prodolzhenie/) Часть шестая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-shestaja/) Часть десятая Часть четырнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-chetyrnadcataja/)

Часть третья (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-tretja/) Часть седьмая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-sedmaja/) Часть одиннадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-odinnadcataja/) Часть пятнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-pjatnadcataja/)

Часть четвертая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-chetvertaja/) Часть восьмая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-vosmaja/) Часть двенадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvenadcataja/) Часть шестнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-shestnadcataja/)

Часть семнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-semnadcataja/) Часть восемнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-vosemnadcataja/) Часть девятнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-devjatnadcataja/)

Часть двадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcataja/) Часть двадцать первая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-pervaja/) Часть двадцать вторая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-vtoraja/)

Часть двадцать третья (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-tretja/)

С утра и до вечера актриса Московского Художественного театра Ирина Мирошниченко крутилась как белка в колесе. Может быть, поэтому товарищи по сцене считали Ирину Петровну современной и деловой женщиной.

Ее не любили, особенно – женщины, – первая красавица Москвы Ирина Петровна никогда не унывала; коллеги шутили, что с таким чувством юмора Ирина Петровна никогда не пропадет, ее обязательно найдут – в лесу, в четырех пакетах. Три тысячи дел сразу! Но самое главное – забота о маме. Нет человека роднее… Ирина Петровна часто влюблялась, часто выходила замуж, но… нет человека роднее, чем мама! Мужья появлялись внезапно. Роман – и скоро, через месяц, уже муж. Уходили мужья так же внезапно, как и появлялись. Приходили из ниоткуда (обычно – из кинематографа) и уходили в никуда. Растворялись в темноте…

Темнота в жизни звезд играет особенную роль. Чем ярче звезда, тем вокруг больше темноты. Чтоб было где прятаться, наверное, от яркого света. А мама… мама всегда была рядом, хотя они жили отдельно друг от друга. Екатерина Антоновна понимала: Ирина – как птица. Не может она без свободы. Скиснет! Она и замуж-то вышла ребенком, в шестнадцать, хотя расписали их с мужем чуть позже, через год. А что делать, если ей с юности – такая энергия! – нужен мужчина? Не мальчик, именно мужчина; Шатров был старше ее на десять лет, и для Ирины это было счастье, настоящее счастье – какой же он умный! какой порядочный! Брак распался в ту самую минуту, когда Шатров не сумел, сил не было, открыть жене дверь в их спаленку: Ира слишком рано вернулась с гастролей, хотела сделать мужу сюрприз.

Вот и сделала…

Через страдания Ирина Петровна уверенно становилась актрисой. Но в ней бурлила молодость! Единая под множеством имен! Шатров?.. Насмешливое мое счастье? Ничего, будет и на ее улице праздник…

Праздник пока не пришел. Екатерина Антоновна видела: держать Ирину на привязи (воспитание в Москве всегда было очень строгим; даже строже, чем на Кавказе или в Средней Азии; в России всегда следили за детьми), так вот, Екатерина Антоновна видела: если дать Ирине свободу, она горы свернет, – горы! Не может она без «свободного плавания»!

– Кто это?.. – спросит Борис Ливанов у артиста Губанова, увидев Ирину, летевшую по лестнице. – Она что? С цепи сорвалась?

Ира станет любимицей всех мхатовских «стариков».

Всех! Особенно Ливанова. И он отдаст ей, вчерашней студентке, Машу в «Чайке». На гастролях в Лондоне Би-би-си скажет о Мирошниченко: «черная чайка».

Две чайки: Нина Заречная и Маша.

«Черная чайка»! Она – героиня. Она всегда будет в центре сцены. Главное в ее жизни – это карьера; рано или поздно (даже если будут мешать, ведь рядом – Вертинская, Лаврова, Тенякова), она пробьет себя, она обязательно станет первой актрисой Художественного театра…

Холодная, как Валькирия, вроде бы – недоступная, умная, жесткая… – но сколько в этой женщине тепла! Ирина Петровна так любила Москву, что даже на дачу, в эту крошечную одноэтажную развалюху, она выезжала лишь от случая к случаю, хотя дача – рядом, сразу за Кольцевой. Город – это ее пристань. Только здесь, в Москве, она могла развернуться во всем великолепии своих – деловых – качеств. Окна, подъезды и балконы на Тверской («Здесь живут мои друзья и, дыханье затая…») были для Ирины Петровны не просто окна, подъезды или балконы; она любовалась ими, она хорошо знала («вот тут – Лемешев, а тут – Тарасова…»), кто где живет, кто в какой магазин ходит («не всем же в «Елисеевский»!) и у кого какая машина – с шофером или без. Сама Ирина Петровна разъезжала на «Валерке». Старая иномарка. Такая старая, что она и не стоит уже ничего. Но ведь – ездит, ездит!

…Это было в Токио. Гастроли Художественного театра идут к концу, в номере у Ирины Петровны – она гениально заваривает чай – гости: Смоктуновский, Ефремов, Олег Борисов…

– Колитесь! – предлагает Ирина Петровна. – Кто что купил?

Суточные на этих гастролях – копейки, а в Японии – все очень дорого.

Смоктуновский купил (на рынке, так дешевле) кимоно для Соломки, Ефремов – какую-то хрень для Мишки и Насти, своих детей, Борисов – постеснялся сказать, но все знают, что здесь, в Токио, он был у врачей, и если – что-то купил, если деньги – еще остались, то только лекарства.

– Ребята, а я машину купила…

Немая сцена. Как в пьесе Гоголя «Ревизор».

Кто еще мог а) сохранить суточные и б) найти такую лавку, где на эти суточные можно купить легковой автомобиль с доставкой в Москву?..

Талант. Да, это талант, особенно у актеров: не быть идиоткой. В Москве Ирина Петровна знала все: все булочные и все рестораны, все комиссионки и рынки, «меха» и «колбасы»… Она в этом городе как рыба в воде, – каждый день преподносил Ирине Петровне новых знакомых, и хотя Ирина Петровна (больших скоростей человек!) улыбалась – всем – дежурной улыбкой, больше похожей на гримасу, каждый человек все равно был ей чем-то интересен – она зорко «коллекционировала» жизнь, она видела жизнь в деталях, ничего не упускала, все вносила в себя, в свою память. А память у нее – как компьютер!

Никогда и нигде это торопливое сердце не билось так, как в Москве. Кто только не обманывал Ирину Петровну, – о! По части обмана (и – последующих страданий) Ирина Петровна могла сравниться разве что с Фаиной Раневской, самой наивной женщиной на свете. У Ирины Петровны, как и у Раневской, каждый год, особенно под Рождество, появлялись какие-то «племянники», «двоюродные» и «троюродные сестры» покойного отца, обязательно – с детьми и – т.д. и т.п. Растрогавшись («Послал же Бог родную душу…»), Мирошниченко тут же легко, даже со слезами на глазах дарила им что-нибудь «существенное». Она никогда не унывала. Даже сейчас, когда денег у актеров было все меньше и меньше, она упрямо верила в себя и в свои силы, хотя и была на самом деле ужасной трусихой.

В 80-м на гастролях в Вологде догадал ее черт попасть в автомобильную катастрофу. В больнице, не успев (откуда? с улицы, что ли?) позвонить Екатерине Антоновне, она узнала, что «Новости дня» только что разнесли по стране весть о ее «чудовищной гибели».

Слава богу, в больнице был телефон. Но разве можно дозвониться до мамы, если вся Москва выражает ей сейчас свои соболезнования?..

Екатерина Антоновна была на грани инфаркта, но Ирина – догадалась, позвонила соседям. Все «срочные» телефоны – соседи, милиция, ЖЭК – она знала наизусть. Слава тебе господи: успела! Рана – есть, но пустяковая; Екатерине Антоновне был нужен сейчас не врач, не нашатырь, а коньяк, рюмка коньяка – Ира жива!

Из всех актеров Иннокентий Михайлович был для Ирины Мирошниченко выше всех. Если Мейерхольд мог поставить на сцене любую книгу, даже телефонный справочник, то Смоктуновский был, пожалуй, единственным в мире актером, кто мог бы этот справочник сыграть.

Он, и никто другой! Даже Алейников, вечно смешной Петр Мартынович Алейников, не смог бы, – куда там!

Смоктуновский мог все.

Его телефонные звонки – это всегда событие. Он никогда не звонил «просто так», по «дружбе». Друзья ему не нужны, они отвлекают Иннокентия Михайловича от самого себя. Да и время где взять? Сейчас – особенно, ведь жизнь проходит, проходит, проходит, и каждый день, каждый приближает (он это чувствует) его конец.

Надо же: Чехов – его злейший враг!

Вот правда… убиться веником…

Где-то там, на антресолях, кот опрокинул вазу. «Убью», – твердо решила Ирина Петровна, но ей сейчас – не до Бориса Николаевича. Да пусть, зараза, хоть весь дом перевернет! Смоктуновский, этот звонок, его отчаяние… – все было так неожиданно, так тревожно, что Ирина Петровна – не могла оторваться.

– Вспомни Андрона и наш фильм, – предложила она. – Помнишь? Ты в кадре прыжком открывал разбитую дверь…

Смоктуновский засмеялся:

– И не открыл…

– Не открыл, – подтвердила Ирина Петровна. – Так они, гады, держали дверь с другой стороны.

– Зельдин и Андрон!

– Зельдин и Андрон, конечно. Ты – тогда и ты – сегодня, это совсем разный Смоктуновский, Кеша. Теперь ты все делаешь по-другому. И с тобой… – хочешь скажу?.. – уже…

– Что «уже»? – насторожился он.

Ирина Петровна замялась: – С тобой, Кеша, уже… страшно… Честно тебе говорю. Мне просто страшно становится. Я тебя обнимаю, – да? – и думаю: вдруг ты правда умрешь? Или – застрелишь Евстигнеева?

– Я? Я не могу застрелить, – обиделся Смоктуновский. – Чтобы застрелить, сначала мне надо умереть. Понимаешь меня?..

Странно, что он позвонил… а кому еще он мог позвонить? Полищук, что ли? Актеры (за редким исключением) люди без образования, – ум мешает перевоплощаться? Так, да?!

Смоктуновский всегда как-то особенно вел разговор. Поймав вдруг какую-то интересную мысль, он – сразу – уходил в себя, вроде как зажимался. И все его слова и интонации тоже – вдруг – как-то сжимались, гнулись и выходила одна скороговорка, буквы налезали одна на другую и все знаки препинания – сразу терялись; он и сам терялся в своей собственной глубине.

– Мне сейчас нужна роль, – слышишь? – с надеждой спрашивал он.

Смоктуновский говорил так, будто заглядывал сейчас ей в глаза…

– Какая роль? – не понимала Ирина Петровна.

– Роль как побег. В бессмертие.

– Нет, не понимаю, – качала головой Ирина Петровна. – Тебе нужны деньги? Или все-таки роль?..

– Роль, Ира. И деньги. Я бесплатно даже воздух не порчу!

Прозвучало грубо, но – очень честно.

– Я что? Режиссер? – удивилась Ирина Петровна.

– Ну… сейчас же кругом антрепризы, – замялся Иннокентий Михайлович. – Я их совсем не знаю. Проходило мимо меня. Решили, наверное, что я – очень дорогой, хотя я не понимаю, чем антреприза, Ирочка, отличается от халтуры. Может быть, они поставят для меня «Короля Лира»? Ты кого-то знаешь? Я – очень… надеюсь.

Он – говорил, а надежда – терялась; она терялась у него с каждым словом. Он держался за надежду и держался сейчас, – это же видно, – за Ирину Петровну; если она откажет ему, это будет страшный удар.

– Какой «Лир», ты о чем?.. – вздохнула Ирина Петровна.

– Как «какой»? – растерялся Смоктуновский. – Шекспира. Не пора ли нам взяться за Вильяма, так сказать, нашего… Шекспира!

– Да понимаю я… – отмахнулась Ирина Петровна. – Какой «Лир», Кеша?.. Сейчас на «Лира» никто не пойдет. Может, конечно, ремейк какой есть?.. – задумалась она.

Смоктуновский вздрогнул.

– Что… есть?

– А, тебе не понять, блаженный! – пошутила она – и засмеялась. Неловко пошутила. И неловко засмеялась.

– Ты объясни, – попросил он. – Я пойму.

«Ничего ты не поймешь, – подумала Ирина, – и не надо тебе… понимать…»

– Объясняю, Кеша. Ты представь. Едет Ефремов. И – сбивает человека.

– Какой Ефремов? – опешил Смоктуновский.

– Наш, Олег Николаевич.

– У него же шофер.

– Неважно! Сам за рулем. И – насмерть!

– Берегись автомобиля…

– Вот! Уже скандал. Антреприза ставит пьесу: «Берегись автомобиля». – В главной роли – Ефремов.

– Перед тюрьмой?

– Перед судом. Играет с «подпиской о невыезде», представляешь, какой будет успех?

– Ну…

– Что «ну»? Успех! Касса! А ты – «Король Лир», «Король Лир»!.. На хрена?

– То есть нужен сейчас Ефремов, а не Шекспир?

– Именно! Молодец, все правильно понял. Нужен скандал. Нужен такой скандал, который действительно скандал, – объяснила Ирина Петровна. – Еще лучше с убийством.

– Так в «Лире»… столько убийств, – бормотал Смоктуновский. – Полоний, Офелия, Клавдий, наконец… И – Гамлет; это ад, который Данте забыл изобразить. Я хочу туда! Я знаю, как это можно сыграть… понимаешь?..

Он опять говорил так, будто заглядывал Ирине Петровне в глаза.

– Я хочу в этот ад, Ирочка.

– Зачем? – помедлила она.

– Только ад может спасти от ада, – вдруг сказал Иннокентий Михайлович. – Должен же я где-нибудь скрыться…

– Понимаю, – согласилась Ирина Петровна, хотя она ничего не понимала. Где-то там, на антресолях, Борис Николаевич похоже опять что-то разбил, но сейчас уже не до Бориса Николаевича!

– От кого ты скрываться собрался?

– Я?.. – вздрогнул он, как будто речь сейчас шла о ком-то еще.

– От себя самого?

– Наверное, Ира…

– Значит, от жизни.

– Наверное – да… Старость – это экскурсия в курятник. Не хочу я в курятник. Я хочу в ад. В настоящий! Чтобы знать, к чему мне готовиться!..

Вдруг – именно вдруг – Ирина Петровна поймала себя на мысли, что его голос – как скрипка, на которой никто давно не играет. Струны треснули; они – еще есть, еще держатся, но они уже – никому не нужны, потому что на скрипке – давно уже никто не играет.

«Как же он постарел, Господи! – испугалась Ирина Петровна. – А какой будет моя старость? – вдруг подумала она. – Как курятник?»

Ей захотелось перевести разговор в шутку. Да и одеваться пора: у нее – встречи!

– Ну что ты маешься?.. – укоризненно спросила Ирина Петровна. – Жрешь себя, жрешь… Не надоело, самоед? Отвечай!

Смоктуновский не отвечал, только очень тяжело дышал в трубку. Ирина Петровна решила, что разговор – закончен и они сейчас – попрощаются, но Иннокентий Михайлович неожиданно воскликнул:

– У настоящего актера нет и не может быть характера, Ирочка! И я всегда хотел, чтобы у меня не было характера. Настоящий актер – бесхребетный. Без… хребта, – понимаешь? Характер – мешает. Прет из тебя и мешает. Как мне играть Иванова, если я – по своему характеру – его ненавижу? Таких, как он, ненавижу! И у меня, например, совершенно нет самообладания.

– Да ладно?! – не поверила Ирина Петровна. Она только сейчас размотала наконец свалявшийся в кучу телефонный провод и удобно устроилась на старом глубоком диване из велюра и красного дерева.

– Нет-нет, – подтвердил Смоктуновский. – Роль – это лодка под парусом. Ветры тащат меня за собой. Океан – огромный, и я не знаю, куда меня вынесет на этот раз. На какой такой остров. Ты знаешь, что я играю сегодня?

– «Дядю Ваню».

– Нет, в кино. Я ведь на черт-те что соглашаюсь! Полковник Фрилей, Ирочка.

– Это что?

– Новая грандиозная киноэпопея. «Вино из одуванчиков».

– Из кого? – насторожилась Ирина Петровна.

– Не «кого», а «чего», – поправил ее Смоктуновский.

Так поправил, будто смеялся сейчас сам над собой.

Когда Ирина Петровна вела серьезные разговоры, ее голос, ее интонации, обычно – очень игривые, тут же менялись. Слова звучали теперь как каблучки на асфальте.

– Шутишь? Как это… вино из одуванчиков?

– Это не вино, это говно, Ирочка. Из одуванчиков может быть только говно. Еще я на озвучку сейчас согласился. У Мережко, – знаешь такого? Сыграл Будрайтис. А я – озвучил, потому что у Будрайтиса нет ни одной русской интонации. Фильм – про отца наркомана. Ты не знаешь, наверное, что такое… быть отцом наркомана?

По-женски Ирина Петровна остро чувствовала, как измучен, как вымотан сейчас Смоктуновский.

И ей опять захотелось поменять разговор.

– Как ты говоришь? – фальшивила она. – «Одуванчики»?

– Режиссер – Апасян. Он же продюсер. И автор сценария. Съемки – за границей.

– Ого!

– Да. В Житомире. А еще я поеду на Брайтон-Бич.

– Господи! – не поверила Ирина Петровна. – Там есть театр?

– Есть клуб с рестораном.

– И что ты… я стесняюсь спросить… читаешь?

– Ничего не читаю. Пушкин на Брайтон-Бич мало интересен. И даже – ты не поверишь! – Шолом-Алейхем.

Я ставлю и играю.

– Про одуванчиков?

– Нет. Про дождевых червей.

– Самое «оно» для ресторана… – согласилась Ирина Петровна.

– Я – жертва Альцгеймера, – понимаешь? – вдруг сказал Смоктуновский.

– Не мели языком!

«Ты – гениальный фантазер, Кеша!..» – хотела сказать Ирина Петровна, хоть как-то успокоить его и себя, но сказать – не получилось, и все слова вдруг не получились как слова.

– Ну что ты говоришь?! – причитала она.

– Я говорю правду, – надменно сказал Смоктуновский. – Сейчас у всей страны болезнь Альцгеймера. Это я… я… поставил диагноз! – сообщил он и, кажется, улыбнулся. – Весь народ болеет сегодня Альцгеймером…

– Брось ты… – начала было Ирина Петровна, но Иннокентий Михайлович тут же ее перебил:

– Я – никого не узнаю. Я страну не узнаю, – понимаешь? И – людей. Я «Мосфильм» не узнаю. Я кино не узнаю. Я потерялся, понимаешь? И никто не может меня найти.

– Кроме Апасяна?

– Кроме Апасяна, – согласился он. – Из Житомира!

Чтобы выжить, актеры сколачивались в банды, называя их «антрепризой». Но это, конечно, никакая не «антреприза», – если бы! Антреприза была у Собольщикова-Самарина в Нижнем Новгороде, а у актеров, увы, это были именно банды – по выколачиванию денег из кошельков доверчивых граждан.

По всей стране ставились легкие, непритязательные пьески, обычно – откровенная пошлятина.

На западный манер.

Разве так было только в России? Блистательная Верико Анджапаридзе, лучшая Мария Стюарт XX века, сейчас выходила на сцену в спектакле своей дочери Софико Чиаурели.

В роли без слов. Поклонившись публике, – а Верико Ивлиановну встречал всегда град аплодисментов, – она искрометно танцевала старинный испанский танец (ей было уже за 90!) – и уходила за кулисы.

Все! Роль окончена. Танец на свадьбе… «Вы же не Майя Плисецкая… в «Хованщине», танец Персидки, – удивлялся Караулов, который давно дружил с Верико Ивлиановной, с их семьей. – Зачем?» «Как «зачем»? – удивлялась великая трагическая актриса. – Люди нынче так трудно живут, – сам видишь, да? – что та «атмосфера сгущения», в которой они оказались, голод, слушай (а Тбилиси – никогда не голодал, даже в 20-м)… ну хоть чем-то порадовать… – понимаешь? рассмешить, – да? – я могу?..»

«Хоть чем-то… – задумчиво повторяла Верико Ивлиановна, – хоть… чем-то?..»

«Дух времени требует «перемен и на сцене драматической»? – нашелся Караулов, цитируя Пушкина.

«Хоть чем-то…» – твердо говорила великая актриса.

Ирина Петровна любила Смоктуновского. Сильной женщине нужны дети, много детей; жизнь Ирины Петровны – это карьера, только карьера; Ирина Петровна была слишком эгоистична, чтобы иметь детей, – в ее карьере все подчинено одному образу: вечно молодой женщины и вечно молодой актрисы. Она – звезда! Она – такая яркая звезда, что для этой звезды мал небосклон. А Смоктуновский – он как пришелец; такие люди – это уже иные слои атмосферы. Да он сам как космос, – как же его не любить?

– Я – ограниченный актер, Ира, – вдруг сказал Смоктуновский. – Я стал актером от страха перед советской властью. Она призывала нас, ты помнишь, быть поближе к простому человеку. А сейчас нас зовут быть как можно дальше от простого человека. Пусть не догонят… – так поют, да? Сейчас так поют? – повторил он свой вопрос.

Прозвучало настойчиво.

– «Лира» никто не поставит, – решительно сказала Ирина Петровна. – Единственный, кто может сделать «Лира», – Ефремов.

– Тишина…

– Что?

– Тишина, Ирочка… Тишина разъедает. Меня разъедает эта тишина… И телефон у нас уже почти не звонит. Если человек вот-вот умрет, ему же никто не звонит, верно?

– Дожили!.. – разозлилась Ирина Петровна. – Смоктуновский ищет роль!

– Смоктуновский всегда ищет роль, – вздохнул он. – Смоктуновский всегда искал роль, чтобы – что-то сказать. Не хотелось молчать. Хотелось говорить. Молчать – скучно!

– А сейчас?

– А сейчас Смоктуновский ищет роль, чтобы не сойти с ума…

– Да брось ты, слушай…

Ирина Петровна, кажется, приходила в себя.

– Евтушенко был в Прадо и встретил там ребятишек из Вологды. На автобусе приехали, представляешь?! Куда? В Мадрид!

У всех, говорит, рюкзачки за плечами. Держатся за руку и не отходят от Гойи.

Когда такое было, – скажи! Демичев, влюбленный в Образцову, приходил в квартиру Соткилавы – вроде как в гости. Боялся КГБ: вдруг знают, что у него – роман! Тарасова обращалась к Сталину. Просила Сталина дать ей развод с Москвиным, – это нормально?

Сейчас все вздохнули немножко…

– …я – не вздохнул…

– …Не вздохнул, так вздохнешь! – пообещала Ирина Петровна. – Жизнь наладится, – вот увидишь. Да, я не спорю. Многие – за чертой бедности…

– Еще больше людей за чертой наглости, – усмехнулся Смоктуновский. – Я – об этом сейчас. Я об этом сейчас говорю.

– И – просишься в ад?

– Из нашего – в тот, конечно! Тот ад показал Данте. Я его – еще не видел. А этот – вижу каждый день. Знаешь что? – вдруг спросил он.

– Что? – испугалась Ирина Петровна.

– С меня хватит! – твердо сказал он. – Слышишь, Ира? Хватит! – крикнул Смоктуновский. – Хватит, хватит, хватит… – не могу я так больше, я хочу в ад…

Ирина Петровна закрыла лицо руками и вдруг поняла, что она – плачет.

– Ты меня слышишь, Ира? – спрашивал он.

Ирина Петровна слышала все, каждую его буковку и каждый вздох, но она сейчас ничего не могла сказать.

Глава сорок девятая

…Свет от лампы чуть-чуть успокаивал, даже усыплял. Чтобы не зевать, Полторанин то и дело прикрывал рот рукой, иначе Ельцин отправит его в постель.

– Шта-а мы… будем строить, Михаил Никифорович?

Приняв коньячок, Ельцин почесался, вздохнул и полез в бар за новой бутылкой:

– Я ведь как думал? Вот – Явлинский. Вот – Гайдар. Разные люди – понимаю. Даже – конкуренты. Но дорога-то у них одна: реформы. Другой дороги нет. И по этой дороге они… я думал… поведут страну. Раньше была одна дорога: Госплан. Теперь – тоже, понимашь, одна: рынок.

– А оказалось, Борис Николаевич? – подыгрывал Полторанин.

– А оказалось, что дороги в рынок у Явлинского и Гайдара – совершенно разные. А еще – есть другие, понимашь. У тех – свой путь. Все говорят: рынок, рынок! А как идтито? В рынок? Каждый хочет по-своему. Гайдар – по-своему, Явлинский – по-своему, кто-то еще – тоже по-своему. И я – запутался. Не знаю уже кого слушать, Михаил Никифорович… Окончательно запутали, понимашь! – рассердился вдруг Ельцин. – Никакой ясности! Выпьем?.. – предложил он. – Поддерживаете?

– С удовольствием, – кивнул Полторанин и пододвинул ему свой фужер. – Я вот, Борис Николаевич, обижайтесь на меня… не обижайтесь, я вот чувствую, – ага! – что мы строим.

Ельцин с надеждой смотрел на Полторанина.

– Да?

– Блатной феодализм.

– Мы строим?

– Идем в ту сторону, – твердо сказал Полторанин.

– И вы… молчите?

– Почему молчу? – удивился Полторанин. – Говорю! Вот вам сейчас говорю!..

Ельцин открыл бутылку.

– Блатной… – как?

– Феодализм, – подсказал Полторанин.

– Создаем, значит…

– Новых феодалов. По блату.

– А блат… от Ельцина, получается?

– От Гайдара с Чубайсом. Кого правительство назначит сейчас феодалом, тот и будет.

– И вот он, рынок?..

– Рынок.

– Так на хрена его строить? Такой? Одна грязь!

– Грязь – не сало, потер – и отстало, Борис Николаевич…

Ельцин задумчиво смотрел на пустой фужер. Потом – вздохнул и плеснул в него коньяку.

– Я же предлагал вам быть председателем правительства, – напомнил он. – А… вы?..

Прозвучало укоризненно.

– Нельзя же так, вы поймите! – взмолился Полторанин. – Окончил школу – и в министры! Как с ними работать?

– Зачем… вы так?..

– Они ж кого угодно запутают, – ага!

Ельцин поднял глаза:

– Предлагаете, значит, оставить Горбачева?

– Зачем?! – удивился Полторанин. – Не-ет… – покачивал он головой. – Нет, конечно. С Горбачевым нам – еще хуже. У него сейчас даже правительства нет!

– А у нас… шта-а?.. Есть?

– И у нас нет, – вздохнул Полторанин и согласно кивнул.

– Зато есть Хельсинки, понимашь, – напомнил Ельцин. – Принцип нерушимости границ.

Полторанин окончательно разозлился:

– О разном говорим, Борис Николаевич! Гайдара мы можем поменять на Малея. Или… – почему нет?.. – на Черномырдина. На Скокова. Они знают производство! А Горбачева мы можем поменять только на Ельцина. И – чем скорее, тем лучше; у нас – не Союз сегодня, у нас – ядерная зима!

– Брежнев подписал Хельсинки… – начал Ельцин, но Полторанин сразу его перебил:

– Вот с него пусть и спрашивают, а сын за отца – не отвечает! То есть… Ельцин – за Брежнева, – поправился он. – Союз здорово всем опостылел. Вместе с Горбачевым и Раисой Максимовной.

– Тяжелая баба, – согласился Ельцин и взял в руки фужер. – Ваше здоровье!

– Спасибо, – кивнул Михаил Никифорович, и они выпили.

«Боится, что ли? – не понимал Полторанин. – Забава не из легких. Молодец Гена! Разбудил его все-таки… получилось!»

– Горбачев – на мели, – продолжал Полторанин. – Пророк хренов. Чьи пророчества таят на глазах! И эта, прости господи…

– Кто? – не понял Ельцин.

– Раиса Максимовна. Что ни скажет – все целочку из себя строит! Как глазками так поведет… – напружинивает Полторанин, – как… посмотрит…

– Не выражайтесь, – вздохнул Ельцин. – Не люблю!

– Наташа Ростова… Из райкома партии.

Ельцин помрачнел. Он уже понимал… да и как не понять? кто покруче других на…сыт ему в уши, тот и демократ!

Правительства – нет, но с другими – уже нельзя: он же за молодежь, за новую кровь! Революция только на молодых и держится. Не на Черномырдине и Скокове. Если назначить сейчас Черномырдина, у всех будет один и тот же вопрос – чем он лучше Рыжкова?

Да и без ответа ясно: лучше уж Рыжков, хотя Рыжков – это не Косыгин и даже не Тихонов!

– Вы поймите… – сдавленно пробормотал Борис Николаевич. – Ельцин отвечает в СССР за Россию. В составе Союза Советских Социалистических Республик, понимашь! И Хельсинки – я еще раз говорю… – никто не отменил…

Ликвидация родины… – он вдруг поднял глаза, – похлеще будет, чем измена. Понимаете вы… или нет? Понимаете?! – повторил он, повышая голос. – А Бурбулис – толкает. И – вы. Вы с ним заодно!

– С ним все сейчас заодно, – решительно сказал Полторанин.

– Ха-рашо… – издевательски произнес Ельцин и даже, в сердцах, отодвинул от себя фужер с коньяком. – Принцип нерушимости границ. Его никто не отменял!

– Как это? – изумился Полторанин. – Как это? – повторил он.

– Да так!

– Нет, «не так», Борис Николаевич. Мы отменили. СССР!

Ельцин набычился, даже покраснел:

– Какой ис-шо СССР?

– Горбачев. Он отпустил Прибалтику. И весь мир – рад! Второго «Нобеля» дадут. В порядке исключения! – Прибалтике можно, а другим – нельзя? Зато мы, если Горбачева – маленечко того, сразу введем смертную казнь. Она возвращает порядок.

– Ну…

Ельцин хотел что-то сказать, но Полторанин опять не давал ему говорить и с напором гнул свою линию:

– Пусть все уходят, кто хочет! Когда Прибалтика – рванула, «дорогого Горби» кто-нибудь арестовал? Илюхин хотел, – да? Ну и где он? Этот Илюхин?! Какая, на хрен, нерушимость границ, если вся империя – в трещинах?

Ельцин встал и опять – в который раз! – подошел к окну и отодвинул штору.

По ночам он очень любил смотреть в окно; темнота, звезды на небе умиротворяли Ельцина. По ночам ему было не так одиноко и грустно. Ночь позволяла думать и подгоняла мысли; Ельцин был уверен, что по ночам, в одиночестве, он глубже и умнее, чем днем, среди людей: они отвлекали его, сбивали с толку и мешали ему сосредоточиться.

– Вся Россия… весной… проголосовала за Союз… – вставил Ельцин.

Он не знал уже что сказать; Полторанин его заговорил.

– Так это когда было! – разошелся Михаил Никифорович. – Когда, Борис Николаевич?! Я вот не знал, – ага: в 22-м, когда Владимир Ильич придумал Советский Союз, все республики послали его к чертовой матери.

– Как? – не понял Ельцин.

– Да так, Борис Николаевич…

Полторанин загадочно улыбался.

– Договор о создании СССР никто не подписал.

– Правда… што ль?..

– Хотя Ленин чем только соседям своим не грозил! Где ж тут, я извиняюсь, нерушимые… границы?..

Полторанин пошел в наступление.

– Иными словами, Борис Николаевич, мы с вами 70 лет живем в государстве, которое юридически не существует! Союз даже де-юре не оформили.

– С ума сойти…

– Ага! Что же, мол, время тратить, если мы и так живем одной семьей?

– В гражданском браке, – засмеялся Ельцин.

– Ага! – кивнул Полторанин. – Все кричат о договоре 22-го года. А его кто-нибудь видел? Этот договор? Своими глазами?!

Неожиданно раздался стук в дверь. В дверном проеме показалась взлохмаченная голова Коржакова.

– Поэтому так, Борис Николаевич, – ага! – заканчивал Полторанин. – Старый союз – под корень. А новый – сам народился!

– Сам по себе?

– Сам по себе, – ага! Только с Ельциным и без Михаила Сергеевича с его Наташей Ростовой.

– Из райкома партии, – хмыкнул Ельцин и вдруг – заметил Коржакова: – А, это вы, Александр Васильевич…

Коржаков ненавидел себя в роли денщика.

– Сбегал, Борис Николаевич.

– Куда? – не понял Ельцин. К нему возвращалось хорошее настроение.

– За очками, – объяснил Коржаков.

– Сбегали?

– Да.

– Вы, шта-а… по окружной, понимашь, бегали? – вдруг взорвался Ельцин. – По окружной, Александр Васильевич? Мы, понимашь, все давно здесь решили, а в-вы… б-бегаете?..

Коржаков положил очки на столик и молча вышел.

– Ну… зачем вы так, Борис Николаевич? – удивился Полторанин. – Такой день сегодня…

– А ну его! – отмахнулся Ельцин. – Смердяков.

– Зато предан.

– Потому и держу…

Если Ельцин нервничал, был не в себе, мускулы гуляли по его щекам, как маленькое землетрясение.

Было слышно, как в гостиной, внизу, бьют старые часы. Наине Иосифовне очень хотелось создать на даче уют; по ее приказу на дачу специально завезли старую мебель, – Наина Иосифовна искренне считала, что старая мебель, велюр и бархат успокаивают нервы.

– Правда што ль, Михаил Никифорыч, шта-а… никто тогда… не подписал?

– При Ленине? Никто. Не захотели.

– Так в каком же государстве мы тогда… живем? – удивился Ельцин.

– А «ни в каком», – усмехнулся Полторанин. – Нет у нас государства! Когда ООН создавалась, у Сталина попросили документы. Об СССР. Сталин отговорился: в войну, мол, погибли, сплошные бомбежки…

Ельцин потянулся за коньяком.

– Интересно… Шахрай об этом что-нибудь знает?

– А кто его знает, что Шахрай знает, а что не знает?.. – усмехнулся Полторанин. – У нас же – одни самородки! Но Гена, еще раз скажу, молодец. Точно все сделал. Главное – вовремя…

– Разделимся, Михаил Никифорович, – зевнул Ельцин, – и все республики… ух-х-хо, – он аккуратно прикрывал рот своей могучей ладонью, – все республики сразу поймут и увидят, какие они крохи. И… – помедлил он, – я согласен: куда им без Рас-сеи, куда…

– Вот и я говорю: обосрутся! Сейчас Литва, Борис Николаевич, предъявила Горбачеву иск. За свое пребывание в СССР. На полмиллиарда долларов. Предъявили? На здоровье! А я б им – встречный иск. Уже на миллиард. Получайте! Разве Вильнюсский край до 44-го входил в Литву? Не входил. Он же под Пилсудским был! И столица – Каунас. Это мы, СССР, объединили Литву. Положив 160 тысяч парней! И – вернули им Клайпедский край, Вильнюсский край, Жемайтию, Дзукию…

– Истории не знают… – сокрушался Ельцин.

– Так вот же… хороший повод, – ага! – напомнить. Продуть головы. Ошалевшие малость от внезапной свободы. Или объединение всех литовцев в Литву не стоит миллиарда долларов? Что это, на хрен, тогда за государство?

В кабинете чуть-чуть посветлело, и день уверенно разгонял темноту. Ельцин любил восход солнца; в такие минуты он обретал уверенность в себе.

– Так ш-шта, Михаил Никифорович, – улыбался он. – По рюмке, я правильно понял?

– Не могу огорчить вас отказом… – важно говорил Полторанин.

– Тогда сходите за Коржаковым. Пусть, понимашь, тоже отметит.

Полторанин послушно приоткрыл дверь и пальцем поманил Коржакова. Судя по лицу начальника охраны, он – нисколько не обиделся и ждал указаний.

Ельцин открыл бар, достал третий фужер и разлил коньяк.

– Вот шта, Александр Васильевич. Скажите Илюшину. Пусть все отменяет: утром я еду в Завидово. А на субботу пригласите туда Шапошникова, Баранникова и, наверное… – задумался Ельцин, – …Павла Грачева.

– А начальник Генштаба, Борис Николаевич? – спросил Коржаков.

– Обойдется.

– Есть!

…Вот и дождался коньяк своего часа. Расходиться не хотелось, наоборот: никогда они, Полторанин и Ельцин, не были так близки, как сейчас. Даже после истории в камышах. Пошла уже третья бутылка, но подъем духа был у всех такой, что никто не опьянел. На прощание Ельцин грубо схватил свой фужер, все весело, с размаха, чокнулись, и от этого удара фужер Ельцина вдруг разлетелся на мелкие кусочки.

Он не поранился – ни капли, но коньяк стекал с его пальцев, как кровь.

– Ух ты! – выдохнул Коржаков. Осколки стекла упали на колени Президента России.

– Ты подумай… – обескураженно протянул Ельцин. – Раздавил, понимашь…

– Это на счастье, – засмеялся Полторанин. – Быть добру, Борис Николаевич, быть добру!

Продолжение следует…

Источник: https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-chetvertaja/



Подписывайтесь на «КарауловLIFE» в социальных сетях!

Вконтакте

Facebook

Twitter

Instagram

Telegram

Одноклассники

YouTube

LiveJournal

Яндекс.Дзен

Subscribe
promo alexpashkov april 3, 2020 10:00 13
Buy for 10 tokens
В наиболее пострадавшей от эпидемии Ломбардии, где сейчас работают медики-добровольцы, российские специалисты выявили несколько необычных случаев смерти от COVID-19. Только за одни сутки в пансионате города Громо несколько пациентов с бессимптомным течением заболевания просто умерли во сне. За…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment