Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

promo alexpashkov april 3, 2020 10:00 13
Buy for 10 tokens
В наиболее пострадавшей от эпидемии Ломбардии, где сейчас работают медики-добровольцы, российские специалисты выявили несколько необычных случаев смерти от COVID-19. Только за одни сутки в пансионате города Громо несколько пациентов с бессимптомным течением заболевания просто умерли во сне. За…

В жанре "хоррор"! Красноярская полиция выпустила ролик о "монстрах"

*Видео с официального YouTube-канала журналиста Андрея Караулова


Подписывайтесь на «КарауловLIFE» в социальных сетях!

Вконтакте

Facebook

Twitter

Instagram

Telegram

Одноклассники

YouTube

LiveJournal

Яндекс.Дзен

Максим Шевченко: Выборы украли. Но одержана моральная победа. Борьба только начинается!

*Видео с официального YouTube-канала журналиста Андрея Караулова


Подписывайтесь на «КарауловLIFE» в социальных сетях!

Вконтакте

Facebook

Twitter

Instagram

Telegram

Одноклассники

YouTube

LiveJournal

Яндекс.Дзен

Максим Шевченко, лидер РПСС: "Мои личные проблемы начались с наезда на Собянина..."

*Видео с официального YouTube-канала журналиста Андрея Караулова


Подписывайтесь на «КарауловLIFE» в социальных сетях!

Вконтакте

Facebook

Twitter

Instagram

Telegram

Одноклассники

YouTube

LiveJournal

Яндекс.Дзен?feature=oembed&wmode=opaque

Французский актер Жан-Поль Бельмондо скончался в возрасте 88 лет

Культовый французский актер Жан-Поль Бельмондо скончался на 89-м году жизни, сообщает France24 (https://www.france24.com/en/).


Его смерть была подтверждена в понедельник офисом его адвоката Мишеля Годеста. Причина смерти не сообщается.

Карьера Бельмондо длилась полвека. Он снялся в более чем 80 фильмах и работал с множеством известных французских режиссеров, от Франсуа Трюффо до Клода Лелуша.

«Нетрадиционная» внешность позволила Бельмондо сыграть бандитов и полицейских, воров и священников, Сирано де Бержерака и непоколебимого секретного агента.

Жан-Поль Бельмондо был также одаренным спортсменом и часто выполнял в фильмах самые опасные трюки без помощи каскадеров.

Он пережил троих детей: в разное время умерли Флоренс, Пол и Стелла Ева Анджелина. Другая дочь, Патриция, умерла в 1994 году.

В 2001 актер перенес инсульт, но смог практически полностью восстановиться и в 2008 году продолжил сниматься в кино. В 2015 году он завершил актерскую карьеру.

Источник: https://karaulovlife.ru/news/francuzskij-akter-zhan-pol-belmondo-skonchalsja-v-vozraste-88-let/

Collapse )

Россияне ошеломлены речью Марии Шукшиной о «вирусе бескультурья»

В ходе церемонии награждения, которую проводил председатель правительства РФ Михаил Мишустин, заслуженная артистка России Мария Шукшина обескуражила всех присутствующих своей смелой речью о «вирусе бескультурья», поразившим нашу страну. О мероприятии сообщается на сайте (http://government.ru/news/43134/) правительства.


Получив награду ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени из рук премьер-министра РФ Шукшина заявила: «Чтобы с гордостью носить эту медаль «За заслуги перед Отечеством», нужно об Отечестве и говорить. Говорить правду».

«У нас, простите, беда. И в сфере близкой мне – в культуре. И вирус бескультурья гораздо опаснее модного нынче коронавируса. Опаснее тем, что никто от него не умирает, но выкашивает он целые поколения», — произнесла актриса.

Следом Шукшина отметила, что без духовных ценностей ни одно государство развиваться не в состоянии. При этом, по её словам, в обществе существует запрос на развитие духовности и нравственности.

«Отсутствие нравственности, совести, национальных героев (вернее они есть, но в культурном обществе их имена лучше не упоминать), отсутствие морали приводит к необратимым процессам. Приводит к деградации нации», — добавила Шукшина.

Выступление актрисы удивило не только присутствующих на награждении деятелей культуры, российского премьера, но и россиян, которые выразили свое мнение в Твиттере и на ютубе под видео, опубликованном на канале (https://youtu.be/A1Xj5ywrpyk?t=396) «Россия 24». Вся пунктуация и орфография авторов сохранены.

«Мария смелый человек ! Сказала о наболевшем. По ТВ показывают низкопробные прямые эфиры, склоки людей. На 1 и 2 каналах одни и те же морды » звёзд » тусуются. Обесценивают звания народных . А Бузову уже и в детскую передачу воткнули » Устами младенца » . Ещё и пела ! Мне интересно, кто продвигает этих бездарей. Сколько в России интересных, талантливых людей, почему о них передачи не снимают ?», — гласит самый залайканный комментарий под видео, который написала Ирина Николаевна.

«сквозь телевизионную Пандемию Лжи прорвалась ПРАВДА. Мария Шукшина красивая, смелая женщина. Блестящая речь. Без рабского намордника, с открытым светлым лицом! Остальное можно не смотреть», — написал пользователь с ником Vit Fitt.

«ДОСТОЙНАЯ ДОЧЬ ВЕЛИКОГО ОТЦА, НАСТОЯЩАЯ РУССКАЯ МАРИЯ ШУКШИНА – О ТОМ, КАК СЛУЖИТЬ ОТЕЧЕСТВУ. НЕЛИЦЕПРИЯТНО. БЕЗ ОГЛЯДОК НА ВЛАСТЬ ИМУЩИХ. САМООТВЕРЖЕННО», — заявил в своем Твиттер Геннадий Дубовой.

Но есть и те, кто не поверил в слова актрисы.

«что маша шукшина оппозиция это как верить что путин демократ потому что его назначил демократ ельцин и что путин перестал быть верным красным спецслужбам которые сто лет узурпируют власть тиранией так и верить что маша увидела что кремль распространяет число зверя она с яхве», — сообщил КОМЕНДАТ КЧР.

Источник: https://karaulovlife.ru/news/rossijane-oshelomleny-rechju-marii-shukshinoj-o-viruse-beskulturja/

Collapse )

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать четвертая)

Глава сорок восьмая


Часть первая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja/) Часть пятая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-pjataja/) Часть девятая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-devjataja-chast/) Часть тринадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-trinadcataja/)

Часть вторая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-prodolzhenie/) Часть шестая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-shestaja/) Часть десятая Часть четырнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-chetyrnadcataja/)

Часть третья (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-tretja/) Часть седьмая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-sedmaja/) Часть одиннадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-odinnadcataja/) Часть пятнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-pjatnadcataja/)

Часть четвертая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-chetvertaja/) Часть восьмая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-vosmaja/) Часть двенадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvenadcataja/) Часть шестнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-shestnadcataja/)

Часть семнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-semnadcataja/) Часть восемнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-vosemnadcataja/) Часть девятнадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-devjatnadcataja/)

Часть двадцатая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcataja/) Часть двадцать первая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-pervaja/) Часть двадцать вторая (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-vtoraja/)

Часть двадцать третья (https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-tretja/)

С утра и до вечера актриса Московского Художественного театра Ирина Мирошниченко крутилась как белка в колесе. Может быть, поэтому товарищи по сцене считали Ирину Петровну современной и деловой женщиной.

Ее не любили, особенно – женщины, – первая красавица Москвы Ирина Петровна никогда не унывала; коллеги шутили, что с таким чувством юмора Ирина Петровна никогда не пропадет, ее обязательно найдут – в лесу, в четырех пакетах. Три тысячи дел сразу! Но самое главное – забота о маме. Нет человека роднее… Ирина Петровна часто влюблялась, часто выходила замуж, но… нет человека роднее, чем мама! Мужья появлялись внезапно. Роман – и скоро, через месяц, уже муж. Уходили мужья так же внезапно, как и появлялись. Приходили из ниоткуда (обычно – из кинематографа) и уходили в никуда. Растворялись в темноте…

Темнота в жизни звезд играет особенную роль. Чем ярче звезда, тем вокруг больше темноты. Чтоб было где прятаться, наверное, от яркого света. А мама… мама всегда была рядом, хотя они жили отдельно друг от друга. Екатерина Антоновна понимала: Ирина – как птица. Не может она без свободы. Скиснет! Она и замуж-то вышла ребенком, в шестнадцать, хотя расписали их с мужем чуть позже, через год. А что делать, если ей с юности – такая энергия! – нужен мужчина? Не мальчик, именно мужчина; Шатров был старше ее на десять лет, и для Ирины это было счастье, настоящее счастье – какой же он умный! какой порядочный! Брак распался в ту самую минуту, когда Шатров не сумел, сил не было, открыть жене дверь в их спаленку: Ира слишком рано вернулась с гастролей, хотела сделать мужу сюрприз.

Вот и сделала…

Через страдания Ирина Петровна уверенно становилась актрисой. Но в ней бурлила молодость! Единая под множеством имен! Шатров?.. Насмешливое мое счастье? Ничего, будет и на ее улице праздник…

Праздник пока не пришел. Екатерина Антоновна видела: держать Ирину на привязи (воспитание в Москве всегда было очень строгим; даже строже, чем на Кавказе или в Средней Азии; в России всегда следили за детьми), так вот, Екатерина Антоновна видела: если дать Ирине свободу, она горы свернет, – горы! Не может она без «свободного плавания»!

– Кто это?.. – спросит Борис Ливанов у артиста Губанова, увидев Ирину, летевшую по лестнице. – Она что? С цепи сорвалась?

Ира станет любимицей всех мхатовских «стариков».

Всех! Особенно Ливанова. И он отдаст ей, вчерашней студентке, Машу в «Чайке». На гастролях в Лондоне Би-би-си скажет о Мирошниченко: «черная чайка».

Две чайки: Нина Заречная и Маша.

«Черная чайка»! Она – героиня. Она всегда будет в центре сцены. Главное в ее жизни – это карьера; рано или поздно (даже если будут мешать, ведь рядом – Вертинская, Лаврова, Тенякова), она пробьет себя, она обязательно станет первой актрисой Художественного театра…

Холодная, как Валькирия, вроде бы – недоступная, умная, жесткая… – но сколько в этой женщине тепла! Ирина Петровна так любила Москву, что даже на дачу, в эту крошечную одноэтажную развалюху, она выезжала лишь от случая к случаю, хотя дача – рядом, сразу за Кольцевой. Город – это ее пристань. Только здесь, в Москве, она могла развернуться во всем великолепии своих – деловых – качеств. Окна, подъезды и балконы на Тверской («Здесь живут мои друзья и, дыханье затая…») были для Ирины Петровны не просто окна, подъезды или балконы; она любовалась ими, она хорошо знала («вот тут – Лемешев, а тут – Тарасова…»), кто где живет, кто в какой магазин ходит («не всем же в «Елисеевский»!) и у кого какая машина – с шофером или без. Сама Ирина Петровна разъезжала на «Валерке». Старая иномарка. Такая старая, что она и не стоит уже ничего. Но ведь – ездит, ездит!

…Это было в Токио. Гастроли Художественного театра идут к концу, в номере у Ирины Петровны – она гениально заваривает чай – гости: Смоктуновский, Ефремов, Олег Борисов…

– Колитесь! – предлагает Ирина Петровна. – Кто что купил?

Суточные на этих гастролях – копейки, а в Японии – все очень дорого.

Смоктуновский купил (на рынке, так дешевле) кимоно для Соломки, Ефремов – какую-то хрень для Мишки и Насти, своих детей, Борисов – постеснялся сказать, но все знают, что здесь, в Токио, он был у врачей, и если – что-то купил, если деньги – еще остались, то только лекарства.

– Ребята, а я машину купила…

Немая сцена. Как в пьесе Гоголя «Ревизор».

Кто еще мог а) сохранить суточные и б) найти такую лавку, где на эти суточные можно купить легковой автомобиль с доставкой в Москву?..

Талант. Да, это талант, особенно у актеров: не быть идиоткой. В Москве Ирина Петровна знала все: все булочные и все рестораны, все комиссионки и рынки, «меха» и «колбасы»… Она в этом городе как рыба в воде, – каждый день преподносил Ирине Петровне новых знакомых, и хотя Ирина Петровна (больших скоростей человек!) улыбалась – всем – дежурной улыбкой, больше похожей на гримасу, каждый человек все равно был ей чем-то интересен – она зорко «коллекционировала» жизнь, она видела жизнь в деталях, ничего не упускала, все вносила в себя, в свою память. А память у нее – как компьютер!

Никогда и нигде это торопливое сердце не билось так, как в Москве. Кто только не обманывал Ирину Петровну, – о! По части обмана (и – последующих страданий) Ирина Петровна могла сравниться разве что с Фаиной Раневской, самой наивной женщиной на свете. У Ирины Петровны, как и у Раневской, каждый год, особенно под Рождество, появлялись какие-то «племянники», «двоюродные» и «троюродные сестры» покойного отца, обязательно – с детьми и – т.д. и т.п. Растрогавшись («Послал же Бог родную душу…»), Мирошниченко тут же легко, даже со слезами на глазах дарила им что-нибудь «существенное». Она никогда не унывала. Даже сейчас, когда денег у актеров было все меньше и меньше, она упрямо верила в себя и в свои силы, хотя и была на самом деле ужасной трусихой.

В 80-м на гастролях в Вологде догадал ее черт попасть в автомобильную катастрофу. В больнице, не успев (откуда? с улицы, что ли?) позвонить Екатерине Антоновне, она узнала, что «Новости дня» только что разнесли по стране весть о ее «чудовищной гибели».

Слава богу, в больнице был телефон. Но разве можно дозвониться до мамы, если вся Москва выражает ей сейчас свои соболезнования?..

Екатерина Антоновна была на грани инфаркта, но Ирина – догадалась, позвонила соседям. Все «срочные» телефоны – соседи, милиция, ЖЭК – она знала наизусть. Слава тебе господи: успела! Рана – есть, но пустяковая; Екатерине Антоновне был нужен сейчас не врач, не нашатырь, а коньяк, рюмка коньяка – Ира жива!

Из всех актеров Иннокентий Михайлович был для Ирины Мирошниченко выше всех. Если Мейерхольд мог поставить на сцене любую книгу, даже телефонный справочник, то Смоктуновский был, пожалуй, единственным в мире актером, кто мог бы этот справочник сыграть.

Он, и никто другой! Даже Алейников, вечно смешной Петр Мартынович Алейников, не смог бы, – куда там!

Смоктуновский мог все.

Его телефонные звонки – это всегда событие. Он никогда не звонил «просто так», по «дружбе». Друзья ему не нужны, они отвлекают Иннокентия Михайловича от самого себя. Да и время где взять? Сейчас – особенно, ведь жизнь проходит, проходит, проходит, и каждый день, каждый приближает (он это чувствует) его конец.

Надо же: Чехов – его злейший враг!

Вот правда… убиться веником…

Где-то там, на антресолях, кот опрокинул вазу. «Убью», – твердо решила Ирина Петровна, но ей сейчас – не до Бориса Николаевича. Да пусть, зараза, хоть весь дом перевернет! Смоктуновский, этот звонок, его отчаяние… – все было так неожиданно, так тревожно, что Ирина Петровна – не могла оторваться.

– Вспомни Андрона и наш фильм, – предложила она. – Помнишь? Ты в кадре прыжком открывал разбитую дверь…

Смоктуновский засмеялся:

– И не открыл…

– Не открыл, – подтвердила Ирина Петровна. – Так они, гады, держали дверь с другой стороны.

– Зельдин и Андрон!

– Зельдин и Андрон, конечно. Ты – тогда и ты – сегодня, это совсем разный Смоктуновский, Кеша. Теперь ты все делаешь по-другому. И с тобой… – хочешь скажу?.. – уже…

– Что «уже»? – насторожился он.

Ирина Петровна замялась: – С тобой, Кеша, уже… страшно… Честно тебе говорю. Мне просто страшно становится. Я тебя обнимаю, – да? – и думаю: вдруг ты правда умрешь? Или – застрелишь Евстигнеева?

– Я? Я не могу застрелить, – обиделся Смоктуновский. – Чтобы застрелить, сначала мне надо умереть. Понимаешь меня?..

Странно, что он позвонил… а кому еще он мог позвонить? Полищук, что ли? Актеры (за редким исключением) люди без образования, – ум мешает перевоплощаться? Так, да?!

Смоктуновский всегда как-то особенно вел разговор. Поймав вдруг какую-то интересную мысль, он – сразу – уходил в себя, вроде как зажимался. И все его слова и интонации тоже – вдруг – как-то сжимались, гнулись и выходила одна скороговорка, буквы налезали одна на другую и все знаки препинания – сразу терялись; он и сам терялся в своей собственной глубине.

– Мне сейчас нужна роль, – слышишь? – с надеждой спрашивал он.

Смоктуновский говорил так, будто заглядывал сейчас ей в глаза…

– Какая роль? – не понимала Ирина Петровна.

– Роль как побег. В бессмертие.

– Нет, не понимаю, – качала головой Ирина Петровна. – Тебе нужны деньги? Или все-таки роль?..

– Роль, Ира. И деньги. Я бесплатно даже воздух не порчу!

Прозвучало грубо, но – очень честно.

– Я что? Режиссер? – удивилась Ирина Петровна.

– Ну… сейчас же кругом антрепризы, – замялся Иннокентий Михайлович. – Я их совсем не знаю. Проходило мимо меня. Решили, наверное, что я – очень дорогой, хотя я не понимаю, чем антреприза, Ирочка, отличается от халтуры. Может быть, они поставят для меня «Короля Лира»? Ты кого-то знаешь? Я – очень… надеюсь.

Он – говорил, а надежда – терялась; она терялась у него с каждым словом. Он держался за надежду и держался сейчас, – это же видно, – за Ирину Петровну; если она откажет ему, это будет страшный удар.

– Какой «Лир», ты о чем?.. – вздохнула Ирина Петровна.

– Как «какой»? – растерялся Смоктуновский. – Шекспира. Не пора ли нам взяться за Вильяма, так сказать, нашего… Шекспира!

– Да понимаю я… – отмахнулась Ирина Петровна. – Какой «Лир», Кеша?.. Сейчас на «Лира» никто не пойдет. Может, конечно, ремейк какой есть?.. – задумалась она.

Смоктуновский вздрогнул.

– Что… есть?

– А, тебе не понять, блаженный! – пошутила она – и засмеялась. Неловко пошутила. И неловко засмеялась.

– Ты объясни, – попросил он. – Я пойму.

«Ничего ты не поймешь, – подумала Ирина, – и не надо тебе… понимать…»

– Объясняю, Кеша. Ты представь. Едет Ефремов. И – сбивает человека.

– Какой Ефремов? – опешил Смоктуновский.

– Наш, Олег Николаевич.

– У него же шофер.

– Неважно! Сам за рулем. И – насмерть!

– Берегись автомобиля…

– Вот! Уже скандал. Антреприза ставит пьесу: «Берегись автомобиля». – В главной роли – Ефремов.

– Перед тюрьмой?

– Перед судом. Играет с «подпиской о невыезде», представляешь, какой будет успех?

– Ну…

– Что «ну»? Успех! Касса! А ты – «Король Лир», «Король Лир»!.. На хрена?

– То есть нужен сейчас Ефремов, а не Шекспир?

– Именно! Молодец, все правильно понял. Нужен скандал. Нужен такой скандал, который действительно скандал, – объяснила Ирина Петровна. – Еще лучше с убийством.

– Так в «Лире»… столько убийств, – бормотал Смоктуновский. – Полоний, Офелия, Клавдий, наконец… И – Гамлет; это ад, который Данте забыл изобразить. Я хочу туда! Я знаю, как это можно сыграть… понимаешь?..

Он опять говорил так, будто заглядывал Ирине Петровне в глаза.

– Я хочу в этот ад, Ирочка.

– Зачем? – помедлила она.

– Только ад может спасти от ада, – вдруг сказал Иннокентий Михайлович. – Должен же я где-нибудь скрыться…

– Понимаю, – согласилась Ирина Петровна, хотя она ничего не понимала. Где-то там, на антресолях, Борис Николаевич похоже опять что-то разбил, но сейчас уже не до Бориса Николаевича!

– От кого ты скрываться собрался?

– Я?.. – вздрогнул он, как будто речь сейчас шла о ком-то еще.

– От себя самого?

– Наверное, Ира…

– Значит, от жизни.

– Наверное – да… Старость – это экскурсия в курятник. Не хочу я в курятник. Я хочу в ад. В настоящий! Чтобы знать, к чему мне готовиться!..

Вдруг – именно вдруг – Ирина Петровна поймала себя на мысли, что его голос – как скрипка, на которой никто давно не играет. Струны треснули; они – еще есть, еще держатся, но они уже – никому не нужны, потому что на скрипке – давно уже никто не играет.

«Как же он постарел, Господи! – испугалась Ирина Петровна. – А какой будет моя старость? – вдруг подумала она. – Как курятник?»

Ей захотелось перевести разговор в шутку. Да и одеваться пора: у нее – встречи!

– Ну что ты маешься?.. – укоризненно спросила Ирина Петровна. – Жрешь себя, жрешь… Не надоело, самоед? Отвечай!

Смоктуновский не отвечал, только очень тяжело дышал в трубку. Ирина Петровна решила, что разговор – закончен и они сейчас – попрощаются, но Иннокентий Михайлович неожиданно воскликнул:

– У настоящего актера нет и не может быть характера, Ирочка! И я всегда хотел, чтобы у меня не было характера. Настоящий актер – бесхребетный. Без… хребта, – понимаешь? Характер – мешает. Прет из тебя и мешает. Как мне играть Иванова, если я – по своему характеру – его ненавижу? Таких, как он, ненавижу! И у меня, например, совершенно нет самообладания.

– Да ладно?! – не поверила Ирина Петровна. Она только сейчас размотала наконец свалявшийся в кучу телефонный провод и удобно устроилась на старом глубоком диване из велюра и красного дерева.

– Нет-нет, – подтвердил Смоктуновский. – Роль – это лодка под парусом. Ветры тащат меня за собой. Океан – огромный, и я не знаю, куда меня вынесет на этот раз. На какой такой остров. Ты знаешь, что я играю сегодня?

– «Дядю Ваню».

– Нет, в кино. Я ведь на черт-те что соглашаюсь! Полковник Фрилей, Ирочка.

– Это что?

– Новая грандиозная киноэпопея. «Вино из одуванчиков».

– Из кого? – насторожилась Ирина Петровна.

– Не «кого», а «чего», – поправил ее Смоктуновский.

Так поправил, будто смеялся сейчас сам над собой.

Когда Ирина Петровна вела серьезные разговоры, ее голос, ее интонации, обычно – очень игривые, тут же менялись. Слова звучали теперь как каблучки на асфальте.

– Шутишь? Как это… вино из одуванчиков?

– Это не вино, это говно, Ирочка. Из одуванчиков может быть только говно. Еще я на озвучку сейчас согласился. У Мережко, – знаешь такого? Сыграл Будрайтис. А я – озвучил, потому что у Будрайтиса нет ни одной русской интонации. Фильм – про отца наркомана. Ты не знаешь, наверное, что такое… быть отцом наркомана?

По-женски Ирина Петровна остро чувствовала, как измучен, как вымотан сейчас Смоктуновский.

И ей опять захотелось поменять разговор.

– Как ты говоришь? – фальшивила она. – «Одуванчики»?

– Режиссер – Апасян. Он же продюсер. И автор сценария. Съемки – за границей.

– Ого!

– Да. В Житомире. А еще я поеду на Брайтон-Бич.

– Господи! – не поверила Ирина Петровна. – Там есть театр?

– Есть клуб с рестораном.

– И что ты… я стесняюсь спросить… читаешь?

– Ничего не читаю. Пушкин на Брайтон-Бич мало интересен. И даже – ты не поверишь! – Шолом-Алейхем.

Я ставлю и играю.

– Про одуванчиков?

– Нет. Про дождевых червей.

– Самое «оно» для ресторана… – согласилась Ирина Петровна.

– Я – жертва Альцгеймера, – понимаешь? – вдруг сказал Смоктуновский.

– Не мели языком!

«Ты – гениальный фантазер, Кеша!..» – хотела сказать Ирина Петровна, хоть как-то успокоить его и себя, но сказать – не получилось, и все слова вдруг не получились как слова.

– Ну что ты говоришь?! – причитала она.

– Я говорю правду, – надменно сказал Смоктуновский. – Сейчас у всей страны болезнь Альцгеймера. Это я… я… поставил диагноз! – сообщил он и, кажется, улыбнулся. – Весь народ болеет сегодня Альцгеймером…

– Брось ты… – начала было Ирина Петровна, но Иннокентий Михайлович тут же ее перебил:

– Я – никого не узнаю. Я страну не узнаю, – понимаешь? И – людей. Я «Мосфильм» не узнаю. Я кино не узнаю. Я потерялся, понимаешь? И никто не может меня найти.

– Кроме Апасяна?

– Кроме Апасяна, – согласился он. – Из Житомира!

Чтобы выжить, актеры сколачивались в банды, называя их «антрепризой». Но это, конечно, никакая не «антреприза», – если бы! Антреприза была у Собольщикова-Самарина в Нижнем Новгороде, а у актеров, увы, это были именно банды – по выколачиванию денег из кошельков доверчивых граждан.

По всей стране ставились легкие, непритязательные пьески, обычно – откровенная пошлятина.

На западный манер.

Разве так было только в России? Блистательная Верико Анджапаридзе, лучшая Мария Стюарт XX века, сейчас выходила на сцену в спектакле своей дочери Софико Чиаурели.

В роли без слов. Поклонившись публике, – а Верико Ивлиановну встречал всегда град аплодисментов, – она искрометно танцевала старинный испанский танец (ей было уже за 90!) – и уходила за кулисы.

Все! Роль окончена. Танец на свадьбе… «Вы же не Майя Плисецкая… в «Хованщине», танец Персидки, – удивлялся Караулов, который давно дружил с Верико Ивлиановной, с их семьей. – Зачем?» «Как «зачем»? – удивлялась великая трагическая актриса. – Люди нынче так трудно живут, – сам видишь, да? – что та «атмосфера сгущения», в которой они оказались, голод, слушай (а Тбилиси – никогда не голодал, даже в 20-м)… ну хоть чем-то порадовать… – понимаешь? рассмешить, – да? – я могу?..»

«Хоть чем-то… – задумчиво повторяла Верико Ивлиановна, – хоть… чем-то?..»

«Дух времени требует «перемен и на сцене драматической»? – нашелся Караулов, цитируя Пушкина.

«Хоть чем-то…» – твердо говорила великая актриса.

Ирина Петровна любила Смоктуновского. Сильной женщине нужны дети, много детей; жизнь Ирины Петровны – это карьера, только карьера; Ирина Петровна была слишком эгоистична, чтобы иметь детей, – в ее карьере все подчинено одному образу: вечно молодой женщины и вечно молодой актрисы. Она – звезда! Она – такая яркая звезда, что для этой звезды мал небосклон. А Смоктуновский – он как пришелец; такие люди – это уже иные слои атмосферы. Да он сам как космос, – как же его не любить?

– Я – ограниченный актер, Ира, – вдруг сказал Смоктуновский. – Я стал актером от страха перед советской властью. Она призывала нас, ты помнишь, быть поближе к простому человеку. А сейчас нас зовут быть как можно дальше от простого человека. Пусть не догонят… – так поют, да? Сейчас так поют? – повторил он свой вопрос.

Прозвучало настойчиво.

– «Лира» никто не поставит, – решительно сказала Ирина Петровна. – Единственный, кто может сделать «Лира», – Ефремов.

– Тишина…

– Что?

– Тишина, Ирочка… Тишина разъедает. Меня разъедает эта тишина… И телефон у нас уже почти не звонит. Если человек вот-вот умрет, ему же никто не звонит, верно?

– Дожили!.. – разозлилась Ирина Петровна. – Смоктуновский ищет роль!

– Смоктуновский всегда ищет роль, – вздохнул он. – Смоктуновский всегда искал роль, чтобы – что-то сказать. Не хотелось молчать. Хотелось говорить. Молчать – скучно!

– А сейчас?

– А сейчас Смоктуновский ищет роль, чтобы не сойти с ума…

– Да брось ты, слушай…

Ирина Петровна, кажется, приходила в себя.

– Евтушенко был в Прадо и встретил там ребятишек из Вологды. На автобусе приехали, представляешь?! Куда? В Мадрид!

У всех, говорит, рюкзачки за плечами. Держатся за руку и не отходят от Гойи.

Когда такое было, – скажи! Демичев, влюбленный в Образцову, приходил в квартиру Соткилавы – вроде как в гости. Боялся КГБ: вдруг знают, что у него – роман! Тарасова обращалась к Сталину. Просила Сталина дать ей развод с Москвиным, – это нормально?

Сейчас все вздохнули немножко…

– …я – не вздохнул…

– …Не вздохнул, так вздохнешь! – пообещала Ирина Петровна. – Жизнь наладится, – вот увидишь. Да, я не спорю. Многие – за чертой бедности…

– Еще больше людей за чертой наглости, – усмехнулся Смоктуновский. – Я – об этом сейчас. Я об этом сейчас говорю.

– И – просишься в ад?

– Из нашего – в тот, конечно! Тот ад показал Данте. Я его – еще не видел. А этот – вижу каждый день. Знаешь что? – вдруг спросил он.

– Что? – испугалась Ирина Петровна.

– С меня хватит! – твердо сказал он. – Слышишь, Ира? Хватит! – крикнул Смоктуновский. – Хватит, хватит, хватит… – не могу я так больше, я хочу в ад…

Ирина Петровна закрыла лицо руками и вдруг поняла, что она – плачет.

– Ты меня слышишь, Ира? – спрашивал он.

Ирина Петровна слышала все, каждую его буковку и каждый вздох, но она сейчас ничего не могла сказать.

Глава сорок девятая

…Свет от лампы чуть-чуть успокаивал, даже усыплял. Чтобы не зевать, Полторанин то и дело прикрывал рот рукой, иначе Ельцин отправит его в постель.

– Шта-а мы… будем строить, Михаил Никифорович?

Приняв коньячок, Ельцин почесался, вздохнул и полез в бар за новой бутылкой:

– Я ведь как думал? Вот – Явлинский. Вот – Гайдар. Разные люди – понимаю. Даже – конкуренты. Но дорога-то у них одна: реформы. Другой дороги нет. И по этой дороге они… я думал… поведут страну. Раньше была одна дорога: Госплан. Теперь – тоже, понимашь, одна: рынок.

– А оказалось, Борис Николаевич? – подыгрывал Полторанин.

– А оказалось, что дороги в рынок у Явлинского и Гайдара – совершенно разные. А еще – есть другие, понимашь. У тех – свой путь. Все говорят: рынок, рынок! А как идтито? В рынок? Каждый хочет по-своему. Гайдар – по-своему, Явлинский – по-своему, кто-то еще – тоже по-своему. И я – запутался. Не знаю уже кого слушать, Михаил Никифорович… Окончательно запутали, понимашь! – рассердился вдруг Ельцин. – Никакой ясности! Выпьем?.. – предложил он. – Поддерживаете?

– С удовольствием, – кивнул Полторанин и пододвинул ему свой фужер. – Я вот, Борис Николаевич, обижайтесь на меня… не обижайтесь, я вот чувствую, – ага! – что мы строим.

Ельцин с надеждой смотрел на Полторанина.

– Да?

– Блатной феодализм.

– Мы строим?

– Идем в ту сторону, – твердо сказал Полторанин.

– И вы… молчите?

– Почему молчу? – удивился Полторанин. – Говорю! Вот вам сейчас говорю!..

Ельцин открыл бутылку.

– Блатной… – как?

– Феодализм, – подсказал Полторанин.

– Создаем, значит…

– Новых феодалов. По блату.

– А блат… от Ельцина, получается?

– От Гайдара с Чубайсом. Кого правительство назначит сейчас феодалом, тот и будет.

– И вот он, рынок?..

– Рынок.

– Так на хрена его строить? Такой? Одна грязь!

– Грязь – не сало, потер – и отстало, Борис Николаевич…

Ельцин задумчиво смотрел на пустой фужер. Потом – вздохнул и плеснул в него коньяку.

– Я же предлагал вам быть председателем правительства, – напомнил он. – А… вы?..

Прозвучало укоризненно.

– Нельзя же так, вы поймите! – взмолился Полторанин. – Окончил школу – и в министры! Как с ними работать?

– Зачем… вы так?..

– Они ж кого угодно запутают, – ага!

Ельцин поднял глаза:

– Предлагаете, значит, оставить Горбачева?

– Зачем?! – удивился Полторанин. – Не-ет… – покачивал он головой. – Нет, конечно. С Горбачевым нам – еще хуже. У него сейчас даже правительства нет!

– А у нас… шта-а?.. Есть?

– И у нас нет, – вздохнул Полторанин и согласно кивнул.

– Зато есть Хельсинки, понимашь, – напомнил Ельцин. – Принцип нерушимости границ.

Полторанин окончательно разозлился:

– О разном говорим, Борис Николаевич! Гайдара мы можем поменять на Малея. Или… – почему нет?.. – на Черномырдина. На Скокова. Они знают производство! А Горбачева мы можем поменять только на Ельцина. И – чем скорее, тем лучше; у нас – не Союз сегодня, у нас – ядерная зима!

– Брежнев подписал Хельсинки… – начал Ельцин, но Полторанин сразу его перебил:

– Вот с него пусть и спрашивают, а сын за отца – не отвечает! То есть… Ельцин – за Брежнева, – поправился он. – Союз здорово всем опостылел. Вместе с Горбачевым и Раисой Максимовной.

– Тяжелая баба, – согласился Ельцин и взял в руки фужер. – Ваше здоровье!

– Спасибо, – кивнул Михаил Никифорович, и они выпили.

«Боится, что ли? – не понимал Полторанин. – Забава не из легких. Молодец Гена! Разбудил его все-таки… получилось!»

– Горбачев – на мели, – продолжал Полторанин. – Пророк хренов. Чьи пророчества таят на глазах! И эта, прости господи…

– Кто? – не понял Ельцин.

– Раиса Максимовна. Что ни скажет – все целочку из себя строит! Как глазками так поведет… – напружинивает Полторанин, – как… посмотрит…

– Не выражайтесь, – вздохнул Ельцин. – Не люблю!

– Наташа Ростова… Из райкома партии.

Ельцин помрачнел. Он уже понимал… да и как не понять? кто покруче других на…сыт ему в уши, тот и демократ!

Правительства – нет, но с другими – уже нельзя: он же за молодежь, за новую кровь! Революция только на молодых и держится. Не на Черномырдине и Скокове. Если назначить сейчас Черномырдина, у всех будет один и тот же вопрос – чем он лучше Рыжкова?

Да и без ответа ясно: лучше уж Рыжков, хотя Рыжков – это не Косыгин и даже не Тихонов!

– Вы поймите… – сдавленно пробормотал Борис Николаевич. – Ельцин отвечает в СССР за Россию. В составе Союза Советских Социалистических Республик, понимашь! И Хельсинки – я еще раз говорю… – никто не отменил…

Ликвидация родины… – он вдруг поднял глаза, – похлеще будет, чем измена. Понимаете вы… или нет? Понимаете?! – повторил он, повышая голос. – А Бурбулис – толкает. И – вы. Вы с ним заодно!

– С ним все сейчас заодно, – решительно сказал Полторанин.

– Ха-рашо… – издевательски произнес Ельцин и даже, в сердцах, отодвинул от себя фужер с коньяком. – Принцип нерушимости границ. Его никто не отменял!

– Как это? – изумился Полторанин. – Как это? – повторил он.

– Да так!

– Нет, «не так», Борис Николаевич. Мы отменили. СССР!

Ельцин набычился, даже покраснел:

– Какой ис-шо СССР?

– Горбачев. Он отпустил Прибалтику. И весь мир – рад! Второго «Нобеля» дадут. В порядке исключения! – Прибалтике можно, а другим – нельзя? Зато мы, если Горбачева – маленечко того, сразу введем смертную казнь. Она возвращает порядок.

– Ну…

Ельцин хотел что-то сказать, но Полторанин опять не давал ему говорить и с напором гнул свою линию:

– Пусть все уходят, кто хочет! Когда Прибалтика – рванула, «дорогого Горби» кто-нибудь арестовал? Илюхин хотел, – да? Ну и где он? Этот Илюхин?! Какая, на хрен, нерушимость границ, если вся империя – в трещинах?

Ельцин встал и опять – в который раз! – подошел к окну и отодвинул штору.

По ночам он очень любил смотреть в окно; темнота, звезды на небе умиротворяли Ельцина. По ночам ему было не так одиноко и грустно. Ночь позволяла думать и подгоняла мысли; Ельцин был уверен, что по ночам, в одиночестве, он глубже и умнее, чем днем, среди людей: они отвлекали его, сбивали с толку и мешали ему сосредоточиться.

– Вся Россия… весной… проголосовала за Союз… – вставил Ельцин.

Он не знал уже что сказать; Полторанин его заговорил.

– Так это когда было! – разошелся Михаил Никифорович. – Когда, Борис Николаевич?! Я вот не знал, – ага: в 22-м, когда Владимир Ильич придумал Советский Союз, все республики послали его к чертовой матери.

– Как? – не понял Ельцин.

– Да так, Борис Николаевич…

Полторанин загадочно улыбался.

– Договор о создании СССР никто не подписал.

– Правда… што ль?..

– Хотя Ленин чем только соседям своим не грозил! Где ж тут, я извиняюсь, нерушимые… границы?..

Полторанин пошел в наступление.

– Иными словами, Борис Николаевич, мы с вами 70 лет живем в государстве, которое юридически не существует! Союз даже де-юре не оформили.

– С ума сойти…

– Ага! Что же, мол, время тратить, если мы и так живем одной семьей?

– В гражданском браке, – засмеялся Ельцин.

– Ага! – кивнул Полторанин. – Все кричат о договоре 22-го года. А его кто-нибудь видел? Этот договор? Своими глазами?!

Неожиданно раздался стук в дверь. В дверном проеме показалась взлохмаченная голова Коржакова.

– Поэтому так, Борис Николаевич, – ага! – заканчивал Полторанин. – Старый союз – под корень. А новый – сам народился!

– Сам по себе?

– Сам по себе, – ага! Только с Ельциным и без Михаила Сергеевича с его Наташей Ростовой.

– Из райкома партии, – хмыкнул Ельцин и вдруг – заметил Коржакова: – А, это вы, Александр Васильевич…

Коржаков ненавидел себя в роли денщика.

– Сбегал, Борис Николаевич.

– Куда? – не понял Ельцин. К нему возвращалось хорошее настроение.

– За очками, – объяснил Коржаков.

– Сбегали?

– Да.

– Вы, шта-а… по окружной, понимашь, бегали? – вдруг взорвался Ельцин. – По окружной, Александр Васильевич? Мы, понимашь, все давно здесь решили, а в-вы… б-бегаете?..

Коржаков положил очки на столик и молча вышел.

– Ну… зачем вы так, Борис Николаевич? – удивился Полторанин. – Такой день сегодня…

– А ну его! – отмахнулся Ельцин. – Смердяков.

– Зато предан.

– Потому и держу…

Если Ельцин нервничал, был не в себе, мускулы гуляли по его щекам, как маленькое землетрясение.

Было слышно, как в гостиной, внизу, бьют старые часы. Наине Иосифовне очень хотелось создать на даче уют; по ее приказу на дачу специально завезли старую мебель, – Наина Иосифовна искренне считала, что старая мебель, велюр и бархат успокаивают нервы.

– Правда што ль, Михаил Никифорыч, шта-а… никто тогда… не подписал?

– При Ленине? Никто. Не захотели.

– Так в каком же государстве мы тогда… живем? – удивился Ельцин.

– А «ни в каком», – усмехнулся Полторанин. – Нет у нас государства! Когда ООН создавалась, у Сталина попросили документы. Об СССР. Сталин отговорился: в войну, мол, погибли, сплошные бомбежки…

Ельцин потянулся за коньяком.

– Интересно… Шахрай об этом что-нибудь знает?

– А кто его знает, что Шахрай знает, а что не знает?.. – усмехнулся Полторанин. – У нас же – одни самородки! Но Гена, еще раз скажу, молодец. Точно все сделал. Главное – вовремя…

– Разделимся, Михаил Никифорович, – зевнул Ельцин, – и все республики… ух-х-хо, – он аккуратно прикрывал рот своей могучей ладонью, – все республики сразу поймут и увидят, какие они крохи. И… – помедлил он, – я согласен: куда им без Рас-сеи, куда…

– Вот и я говорю: обосрутся! Сейчас Литва, Борис Николаевич, предъявила Горбачеву иск. За свое пребывание в СССР. На полмиллиарда долларов. Предъявили? На здоровье! А я б им – встречный иск. Уже на миллиард. Получайте! Разве Вильнюсский край до 44-го входил в Литву? Не входил. Он же под Пилсудским был! И столица – Каунас. Это мы, СССР, объединили Литву. Положив 160 тысяч парней! И – вернули им Клайпедский край, Вильнюсский край, Жемайтию, Дзукию…

– Истории не знают… – сокрушался Ельцин.

– Так вот же… хороший повод, – ага! – напомнить. Продуть головы. Ошалевшие малость от внезапной свободы. Или объединение всех литовцев в Литву не стоит миллиарда долларов? Что это, на хрен, тогда за государство?

В кабинете чуть-чуть посветлело, и день уверенно разгонял темноту. Ельцин любил восход солнца; в такие минуты он обретал уверенность в себе.

– Так ш-шта, Михаил Никифорович, – улыбался он. – По рюмке, я правильно понял?

– Не могу огорчить вас отказом… – важно говорил Полторанин.

– Тогда сходите за Коржаковым. Пусть, понимашь, тоже отметит.

Полторанин послушно приоткрыл дверь и пальцем поманил Коржакова. Судя по лицу начальника охраны, он – нисколько не обиделся и ждал указаний.

Ельцин открыл бар, достал третий фужер и разлил коньяк.

– Вот шта, Александр Васильевич. Скажите Илюшину. Пусть все отменяет: утром я еду в Завидово. А на субботу пригласите туда Шапошникова, Баранникова и, наверное… – задумался Ельцин, – …Павла Грачева.

– А начальник Генштаба, Борис Николаевич? – спросил Коржаков.

– Обойдется.

– Есть!

…Вот и дождался коньяк своего часа. Расходиться не хотелось, наоборот: никогда они, Полторанин и Ельцин, не были так близки, как сейчас. Даже после истории в камышах. Пошла уже третья бутылка, но подъем духа был у всех такой, что никто не опьянел. На прощание Ельцин грубо схватил свой фужер, все весело, с размаха, чокнулись, и от этого удара фужер Ельцина вдруг разлетелся на мелкие кусочки.

Он не поранился – ни капли, но коньяк стекал с его пальцев, как кровь.

– Ух ты! – выдохнул Коржаков. Осколки стекла упали на колени Президента России.

– Ты подумай… – обескураженно протянул Ельцин. – Раздавил, понимашь…

– Это на счастье, – засмеялся Полторанин. – Быть добру, Борис Николаевич, быть добру!

Продолжение следует…

Источник: https://karaulovlife.ru/news/andrej-karaulov-russkij-ad-kniga-pervaja-chast-dvadcat-chetvertaja/

Collapse )